?

Log in

No account? Create an account

Обшарпанный рояль в кустах икебаны (1)

- Охрану в икебану!- пролив экспрессо на клавиатуру компьютера, испуганно закричала  дежурная медестра сердечно-сосудистого этажа. – Не допускать паники!

И спешно напиликала по телефону психиатрию.

- А почему вы думаете, что этому пациенту срочно понадобилось наше обследование? - удивился дежурный психиатр.

-  Вот! – медсестра вздернула трубку над головой.

- Чарует, - безумно хихикнул психиатр. – Не глотка – заводской гудок.

- Высветили пациента в компьютере? – возмутилась медсестра.

- Да, по нашей части он вроде бы нормален.

- Значит, разнормалился! Потому что сейчас он стоит посреди икебанного уголка отдыха, халатно призавернувшись в халат, и извергает из нутра громовые раскаты! Пробирки падают, абажуры звенят! Все ходячие пациенты сползаются на взвои!

Дежурный психиатр хитро посопел в трубку и, уже совершенно умалишотно расхохотавшись, прокричал-перекрыл оглушительные трели из икебаны:

- А чего же вы еще ожидали от этого пациента? Пляски с саблями на тлеющих углях?

 

Родина дала пианисту Лукину все, чем была богата и рада. И чему он должен был бы радоваться вместе с ней. Счастливое детство и синие ночи, взвивавшимися кострами в пионерских лагерях. Бесплатное консерваторское образование и белые ленинградские ночи, превращавшие романтические прогулки по городу в сплошной стакаттовый мираж. Лучшие филармонические залы страны и черные ночи-омуты черноморского же побережья, где пианист Лукин очаровывал поклонниц, легко угадываемых в зрительном зале по созвездиям печальных искорок и легкой измороси под ресницами.

Однако пианист Лукин, оказавшись неблагодарной скотиной, плюнул родине в радушную душу и променял ее на страну, где человек человеку - тамбовский волк, и нет другого идолища, кроме грязного чистогана.

Чего-то не хватало Лукину дома, какой-то неуловимой истины, которая на привычных просторах не водилась. А возможно, он просто надеялся, что возьмется за новый гуж и окажется дюж, и ему усудьбится выступать в переполненных слушателями концертных залах Карнеги-Холл и Линкольн-Центр.

Однако зарабатывать в Америке на бургер с кока-колой исполнением музыкальных произведений оказалось детско-наивной идеей. Жена пианиста Лукина вскоре отказалась разделять с ним тяготы строительства жизни с пустого места. А спустя несколько лет то же самое решила сделать и спешно пропитая Лукиным печень.

Во время лечения и посетил Лукина путеводный ангел в облике дьяволикого, говорившего с помощью прикладываемого к горлу штыря, русского рентгеновского техника. Страшный микрофонный скрежет техника начертал Лукину новые горизонты бытия и сознания. Едва врачи кое-как усовестили печень, Лукин перенаправил жизнь и тоже выучился на техника-ренгенолога.

Профессия эта давно стала в Нью-Йорке русской. Возможно, местные жители и иммигранты из менее технически продвинутых стран просто боятся радиации, как, хм, радиации. Так что выучиться и найти работу можно сравнительно быстро. А вот бывшие врачи, инженеры и даже пианисты из России после строительства социализма в отдельно взятой стране уже не боятся ничего на свете. Да и организмы их, видимо, проспиртованы столь мощно, что любой плутоний замучается их облучать и неминуемо выизлучится, пристыженный, вон.  

Со временем рентгенолог Лукин постиг мелкие глубины искусства новой профессии и даже устроился на крепкое профсоюзное место в одну из лучших нью-йоркских больниц.

Жизнь его заскрипела по новой дороге, на которой воспоминания о прошлом только зазря бередили душу.

Не то, чтобы рентгенолог Лукин сделался счастлив. Но счастье – понятие квантовое, сочиняемое внтутренними северными сияниями, а вот зарплатный чек и членство в профсоюзе очень даже тверды и наглядны, и от них вполне можно отплясывать какую-никакую жизнишку.

Прошло уже немало сытых лет, когда однажды ренгенолог Лукин, спеша в лабораторию, увидел облезлый рояль, которым неожиданно заузили проход вдоль икебанно-рекреационных кустов сердечно-сосудистого этажа.

Актовый зал больницы марафетили, так что тамошний рояль заменили на новую акустическую систему. То ли инструмент выносили профсоюзные работники, у которых как раз возле икебаны закончился рабочий день, то ли рояль ждал отдельной мусоровозки, но его временно пристроили в узком проходе возле карликовых сосен.

У Лукина жалобно екнуло сердце. Ему вдруг нестерпимо потянуло поздороваться с инструментом. До обеденного перерыва он маялся, не мог понять, зачем ему миражи маетного прошлого теперь, в крепкой и защищенной профсоюзом жизни,.

Но в последнюю перерывную минуту он воровато откинул крышку рояля, словно крышку гроба, и поздоровался с бездной одной лишь нотой ля бемоль.

У рояля оказался густой, бархатный голос и покладистый характер, прозвучал он сочно, но негромко, скромно.

Назавтра Лукин не находил себе места. Пальцы его дрожали, от виска к виску переливалась тяжесть. Уже отпиликав отбытие с  работы на настенном аппарате прибытия-убытия «Кронос», он снова приблизился к инструменту.

Торопливо прогнал гамму, словно затянулся после долгих лет правильного дыхания сигаретой.

И отошел, пьяно шатаясь и уже плохо соображая, где он и что с ним.

Чуть не сбил с кресла-катилки тщательно завитую русскую старушку, которая гневно запротестовала:

- Если вы не умеете играть, нечего даже прикасаться к инструменту! А если умеете – чего шарахаетесь?

Лукин зомбоумно кивнул, подтащил к клавиатуре гостевой топчанчик – и пришел в себя лишь через полчаса, оборвав свою любимую фугу Фрескобальди на полуноте.

Ему жидко похлопала стайка собравшихся у икебаны пациентов.

 

Назавтра в обеденный перерыв, проходя мимо икебаны с роялем, Лукин удивленно обнаружил, что его ждут. Старики-пациенты сидели на икебанных лавках и требовательно указывали ему вставными челюстями в сторону рояля. Он сел и выбросил пальцы на волю.

Словно проснулся после долгого сна, потянулся и заозирался.

С той поры рентгеновский техник Лукин каждый обеденный перерыв играл больным на выброшенном рояле.

Поначалу это вызвало у начальства легкое недоумение. Но времена на дворе стояли понимающие, геем и лесбиянкам, например, только что ордена не давали за их особость, так что дискриминация рентгеновского техника по фортепианному признаку тоже могла закончиться плохо, то есть в суде.

Самовольную самодеятельность решили оформить как волонтерство. Рояль помиловали и оставили, где стоял.

 

Директор программы добровольцев, магистр медсестринства Костопулос воспринимала волонтерство как серьезную, часто физическую, работу, а не часовое музтреньканье.

Встретила она Лукина в своем кабинетике лаем.

Надрывалась, конечно, не сама Костопулос, а ее собака Роло, тоже волонтер, хотя и невольный, то есть сертифицированный участник програмы для лежащих в больнице взрослых и детей «Погладь и успокойся». Но ведь Роло была специально обучена добродушию и лаяла лишь по специальной команде....

Это была нелюбовь с первого взляда.

- Волонтерские обеденные ваучеры на восемь долларов в наш кафетерий я вам, конечно, обязана выписать, - проядовитила Костопулос. – Но буду проверять ваше волонтерское время лично. Так что прошу отрабатывать положенный час без пауз и до последней минуты!

Лукин, насупившись, кивнул.

Костопулос и правда стала пристревозивать на обеденные концерты и сверять волонтерское время, своего перерыва на ланч не жалела.

Почему Костопулос горела на работе, надзирая за минутами Лукина, Бог знает. Может, в молодости у нее не сложилась любовь, очная или заочная, с каким-нибудь эстрадным ударником, и она считала всех извергателей ладных звуков пустышками, фуфлями и вредоносными для женского пола времяпровождателями. А может, одиночество попросту заскорузлило и застервозило ее характер.

Так они и проводили еждневно по часу вместе, исполненные глубокой неприязни друг к другу.

Каждый раз Лукин, принимая от пациентов муззаказы, вежливо спрашивал Костопулос, что она желала бы услышать. Но директор волонтерской программы лишь язвительно улыбалась и гордо-отрицательно мотала головой

Со временем Лукин настолько привык к кислой роже Костопулос у бонсая справа, что без нее не начинал, а во время ее отпусков за роялем почему-то даже и поскучивал. 
(окончание сразу за) 


Comments

Хммм...

Ну ты фкурсе, наСКоЛько я либерально настроен за аффторскую речь в нетленках, но вот твоё "пристревозивать" запнуло. Шо это ? Как это есть по-русски ?!

Re: Хммм...

ну, когда человек приходит в стервозном настроении, то он как бы пристервозивает...

Хех

Ну, "пристервозивает"-то понятно, а вот сочетание аффторского текста и очепяток уже таки внепоняткивает
:)

Re: Хех

русский спеллчекер для американского ворда не подскажете, где можно скачать?

Это ты так поблагодарил меня за замеченную мной очепят

Окей, в таком случае Всё Понятно, больше со своими никчёмными мелочными придирками возникать не стану :\

Re: Это ты так поблагодарил меня за замеченную мной очеп

меня самого бесят мои очитяпки, только спеллчекинга правда не могу найти, а перечитывать самого себя в поисках огрехов как-то утомительно, лучше я что-то новое за это время настрочу, и уж там паче никого не хотел огрызнуть-обидеть

"Обидеть" ? О чём ты ?

Ещё не придуманы такие слова, чтобы обидеть кащенита, выросшегой в ОВСЕ, хехех.
Просто если чЕтательский спеллчекер тебе не нужен, с чего мне кидаться волантёрить ?
Нет так нет, no problems :]

ЗЫ: И хотел бы я поглядеть на спеллчекер, спеллчекающий аффторскую речь, ага :\