?

Log in

No account? Create an account

Ретрогений и антимуза (3)

Медовый месяц молодые начали в нью-йоркском отеле Билтмор, затмевавшим своей роскошью знаменитую Плазу. У отеля была своя станция прибытия на вокзале Гранд Централ, прозванная «комнатой поцелуев», откуда лифты возносили гостей в гостиничный вестибюль. На 22-м этаже находилась большая бальная зала, между северной и южной башнями цвел Итальянский сад, который зимой превращался в каток. В вестибюле играл рояль и тикали знаменитые (хотя и небольшие) часы, под которыми любили назначать встречи нью-йоркцы (последующий американский классик, Сэлинджер, назначал под этими часам встречи с редактором «Нью-Йоркера» Уильямом Шоном). Собственно, выражение «встретимся под часами» - и, возможно, русский варинт «забить стрелку» - пошло именно от обычая встречаться под часами отеля Билтмор.

 

Молодожены праздновали свое счастье нон-стоп, причиняя гостям отеля уйму беспокойства. После того, как пьяный Скотт забыл выключить воду в ванной и затопил пол-этажа, их выселили. Гулянка, впрочем, продолжилась в другом отеле, Коммодор, откуда весельчаков вскоре тоже попросили.

В 1981 году Билтмор отель, несмотря на протесты, разобрали и перестроили. Теперь это лишь безлично-заунывный мидтаунский офисный небоскреб на Мэдисон авеню. 

От былого величия в вестибюле оставались лишь рояли и часы, но и рояль недавно убрали. А когда я завалился в лобби и нацелил на исторические часики свою «мыльницу», меня успели сгрести под шаловливые ручонки до запечатления образа.

- Нельзя фотографировать, сэр, - устало сообщила стражеморда.

Я, разумеется, разъярился и прочитал краткую лекцию о литературном наследии Нью-Йорка. Напирал на то, что вокруг – общественное пространство.

Но меня поправили, что небоскреб – частный, фотографировать здесь запрещает «полиси» владельцев здания – и снисходительно поблагодарили мою гневную спину за то, что я не занастаивал на фотосессии, не устроил скандала.

Редко в Нью-Йорке встретишь такую дурную запретиловку, обычно здесь снимай – кого и когда взбрендит. Ничего, вот соберусь я писать про Сэлинджера – хрен они меня поймают за съемкой исторических часов.

 

В октябре 1920 года Скотт купил квартиру в доме на Пятьдесят Девятой улице с видом на Центральный Парк.

Дом этот не сохранился, на его месте – очередном многоэтажный истукан (здание с продолговатыми овалами-обрамлениями окон),

но вид, открывавшийся из окна молодоженов – все тот же...

Ужинать пара любила в соседней Плазе, в неформально-подвальной Грильной Комнате.

К знаменитому шик-отелю Скотт пристрастился настолько, что Хэмингуэй в часто цитируемом письме к полудругу написал однажды, что свою печень Скотт должен завещать Принстоновсокому университету, а вот сердце – Плазе...

Именно в фонтане перед Плазой Скотт однажды освежился-окунулся после чересчур жаркой попойки.

В двух шагах от квартиры молодоженов была Пятьдесят Седьмая улица с кучей интересных мест.

Зельда и Скотт наверняка заглядывали на чашку виски в «Русскую чайную комнату».

Не могли миновать и концерта-другого в соседском Карнеги-холле.

И уж точно заходили за холстами и красками в знаменитый магазин арт-принадлежностей Ли, работающий до сих пор – ведь Зельда не только танцевала и писала прозу, но и с увлечением рисовала.

Приехав в Нью-Йорк из Монтгомери настолько круглой, хотя и самоуверенной деревенской дурой, что Скотту пришлось срочно просить подругу и купить ей приличные платья, Зельда быстро освоила столичный шик, не утратив провинциальной дикости нравов.

Супруг ее, конечно, не изобрел типаж новой американской женщины, но был одним из самых известных его популяризаторов. То ли он сделал из Зельды примерную флаппершу, то ли флапперши стали попросту подражать Зельде. Название flapper было дадено новой младоженской породе не то потому, что флаппер - это птенец, хлопающий крыльями в первых попытках взлететь, не то потому, что так в Англии называли дам легкого миросоцецания. В противовес строгонравной викторианской даме флапперы носили короткие юбки и прически, танцевали джаз, курили, пили, красились, легко меняли сердечных партнеров и всячески презирали все, что могло ущемить их свободу и страсть к развлечениям. Первый сборник рассказов Скотта так и назывался – «Флапперши и философы». Благодаря своему экстравагантному поведению Зельда быстро стала флапперской иконой Нью-Йорка - и своего поколения.

Что в легендах о «золотой паре» десятилетия джаза Зельде и Скотте – сказки Пятой Авеню, а что правда, что в них от врожденного шика и жажды непознанной свободы, а что – от алкоголизма и бутонной шизофрении, уже не разобрать, да и надо ли. Город и литературную общественность исправно разлекали истории о том, как Зельда принимает своих гостей, нежась в ванной. Как Скотт и Зельда передвигаются по Нью-Йорку... на крыше такси. Как на очередной вечеринке они флиртуют на виду у друг друга с посторониими дамами и кавалерами, а после вдвоем упиваются до бесчувствия. Как Зельда купается в фонтане на Юнион Сквер (этот эпизод стал настолько знаменитым, что в 1922 году был запечатлен на занавесе постановки Folliesв Гринвич Вилладже).

Ресторан Chumleys в Вилладже до сих пор, например, заманивает посетителей городской легендой о том, что в одной из его кабинок Скотт, в отсутствие Зельды, воспользовался блиц-симпатией очарованной им официантки...

В минуты трезвости Скотт признавался: «Порой я и сам уже не понимаю, являемся ли мы с Зельдой реальными людьми – или персонажами придуманного мной романа...»

Придумывать жизнь порой увлекательнее, чем романы – но ведь и опаснее... Впрочем, комедия какое-то время не перерастала в трагедию.

Когда на званый вечер в ресторан отеля Алгонквин (Algonquin) было предложено явиться без чинов, в чем заблагорассудится, Зельд и Скотт приехали отужинать... в пижамах.

Круглый стол Алгонквина, кстати, стал символом того, чего в Америке никогда не было – литературного процесса. Величие американской литературы (и ее отличие от, скажем, русской или французской), на мой взгляд, в том, что  она – итог трудов и драм одиночных гениев. Американские писатели никогда не гуляли или выпивали толпами или союзами, никогда не создавали течений. И даже одно и то же время, 20-е, каждый гений снабдил, например, своей этикеткой: для Скотта это была эра джаза, для Хэмингуэя – временем потерянного поколения.

Так вот, все, что сгустилось из американской литературы как литературного процесса – это стол. Круглый. В ресторане отеля Алгонквин, где на протяжении десяти лет собирались лучшие критические умы и языки литературного Нью-Йорка. Впрочем, литература была тут не единственной приманкой, выпивали тоже от души. Когда, например, одному из алгонквинистов, Роберут Бенчли, напомнили, что чрезмерное потребление алкоголя означает медленную смерть, он лишь флегматично отозвался – а кто торопится?

Копия исторического стола по сей день красуется на том же месте, под картиной, в которой любовно запечатлены главные незнаменитые знаменитости американского клуба литературных язв и острословов.

И фотографировать его, в отличие от сверхсекретных часов Билтмора, можно, несмотря на удивление трапезничающих ледей и сэров - сколько влезет. В холле отеля даже сбережен книжный шкаф с прижизненными изданиями известных алгоквинистов.

А постояльцы отеля могут насладиться уникальной привилегией – бесплатными номерами благодарного журнала «Нью-Йоркер», который появился на свет благодаря заседаниям его отцов-основателей за круглым столом в Алогонквине...

В октябре 1921 году у Зельды и Скотта родилась их единственная дочь, Скотти. Мама при рождении выразила надежду на то, что ее едочь вырастет «прекрасной маленькой дурочкой» - но, так уж вышло, уделяла ребенку не очень много внимания.

Надежды на большие деньги сжухли после того, как после пробного «прогона» была снята с бродвейской сцены написанная Скоттом пьеса «Овощ». Скотт спасался от долгов, строча один рассказ за другим. Пара кочевала по Европе, развлекалась и ссорилась. Скотт пил все азартнее, пьяные скандалы вынуждали Зельду прятаться у соседей. В 1922 году Скотт снял в рент дом в Лонг Айлендской деревне Грейт Нек, неподалеку от Нью-Йорка. Рядом раскинулись имения новых американцев, которые всегда были рады зазвать литературную звезду к себе в гости.

Летом и осенью 1924 года Скотт пишет роман с печально-ироническим названием «Великий Гэтсби».

Лучшее из всего, что он когда-либо написал. Лучшее, чем может похвастаться, ежли в одном томе, американская литература.

Благодаря какому чуду Скотт нашел в себе силы создать шедевр посреди раздрая, в который он же себя и загнал, вряд ли поддается вычислению. Просто, видимо, звезды расположились таким образом, что молодость, талант, трезвость и надежда сошлись воедино и легли на бумагу трогающими душу и воображение строками. Критики обычно нахваливают технику романа, что опять же, хоть хлопни меня «Великим Гэтсби» по темени, мне, видимо, никогда толком не понять, что такое (если техника так важна – где последющие шедевры с применением той же техники?). Но вся грубость, бестакность и глупость «звездной» жизни-показухи модной пары чудесным образом позволили сберечь Фицджеральду точную писательскую ноту, интонацию искренности и чистоты, которые делают роман и вправду трогательным и великим.

А дальше, как водится – сказка молодости кончилась, и началось медленное, но неминуемое сползание в расплатную пропасть.

 (окончание сразу за)
 


Comments

А как вы думаете Ирвин Шоу не написал достойного романа?
в комментариях к этому фотоэссе уже было установлено, что я в роли литературного эксперта немногим лучше пупуаса. В молодости "Молодые львы" и "Богач, бедняк" казались да, чем-то, но вот в коллдежских регалиях американской литературы Роберт Пенн Уоррен, я так понимаю, ступенькой поклассичнее, а уж корифеи пера - над ним. Так что Ирвин, дитя русско-еврейских иммигрантов, и вовсе заслуженен, но в середке. Наверное, сама идея делать из литературы олимпиаду дурацка - впрочем, мое любопытство идет от желания разобраться и понять то, что, видимо, видят другие. Я, например, Карвера читать не могу, воротит, а многие видят в нем гения рассказа, вот я и тщусь понять, в чем я ушербен...Да, и спасибо за ссылки.