?

Log in

No account? Create an account

Вечер русского ренессанса с любимым художником генсека Андропова

Художник Юрий Селиверстов вошел в Черное море и умер от разрыва сердца в возрасте сорока девяти лет.

Он был, без сомнения, ренессансным гением, только без возрождения вокруг. Рядом с ним, правда, завихривалось, не могло не торнадить крошечное русское возрождение. Но дальше нескольких метров по радиусу оно, увы, не пробивалось.

В этом возрождении я оказался предпасхальными сумерками тысяча девятьсот восемьдесят третьего года, приведенный в православную богему писателем Николаем Дорошенко.

Если рухнуть до личного, Селиверстов оказался единственным гением, с которым я выпивал в сквере на лавочке из горла. Ни до, ни после я из горла не употреблял. Тем более в сквере. Тем паче с гениями. Тот вечер не мог не запомниться.

 

К куче бородачей, окружавшей Селиверстова, конечно, приблизился из кустов правильный советский нищий и вежливо предложил в качестве стакана баночку из-под майонеза. Но Юрий Иванович дал нищему рубль, а баночку отверг. Наверное, она выбивалась из его видения композиции вечери.

Я был следующим, и такова оказалась  мощь селиверстовского обаяния, что я, прежде не пробовавший водки, зачарованно хлебнул пшеничную, словно святую воду. И бросился слушать дальше о том, как испарения бассейна «Москва» портят полотна импрессионистов в Пушкинском музее через дорогу.

О провинциальной серости моей говорило хотя бы то, что я не только о Храме Христа Спасителя ничего не слышал, но и дыру бассейна заметил посреди сквера впервые только после селиверcтовских слов. Хотя учился в столице уже третий год и в Пушку ходил то и дело.

- Ты не серый, ты зеленый, - перехватив мой горестный взгляд, утешительно прошептал Дорошенко.

Открытый бассейн в сумерках был красив – над лиловой зыбью плавали клочья пара, в зыби стояли поплавками красные купальные шапочки, с тяжелых веток в воду сыпался мокрый снег.

Храм, объяснял Селиверстов, ломая на ораву хлебную корку, стоял на легких просмоленных деревянных сваях - а тяжелые бетонные столбы фундамента Дворца Советов тонули в полуболотной вязи одна за другой.

Была в его речи чарующая простота, которая всякой вещи находила правильное, крепкое место, а вопросу – быстрый и прозрачный ответ. 

У Юрия Ивановича, как я уяснил позже, были свои виды на бассейн: выстроить на его месте металлический каркас, в точности повторяющий контуры Храма Христа Спасителя, а внутри поставить часовню.

Ватага, легко исчерпав пшеничную, зашагала по бульварам к Новоарбатскому гастроному.

- Неужели он и правда так сказал? - недоверчиво улыбаясь, вернулся к теме Петр Паламарчук.

Петр, автор четырехтомника «Сорок сороков» о разрушенных церквях Москвы и повестей о Державине и Гоголе, был единственном внуком полного маршала Кошевого (а таких маршалов за всю историю российской армии набралось лишь около сорока). Маршал командовал советской группой войск в Германии с задачей, как упоминал Паламарчук, дойти за три дня до Гибралтара.

- И дойдут! – с вызовом глядя на меня, гордо прогудел Петр в завершение рассказа о деде.

Паламарчука, явно унаследовавшего от деда воинственный пыл и легко ходившего до Нового Афона, я побаивался. То ли его бесила моя ахристианская коровьесть, то ли он угадывал во мне семитскую чертовщинку, но присутствие мое Петр терпел с нескрытым недоумением.

В отличие, скажем, от писателя Юрия Доброскокина, гордившегося тем вечером приобретенной на внезапный гонорар дубленкой. Доброскокин ко мне тоже особо не благосклонил, но, судя по стеснительному кроткому взгляду, был готов по первой же просьбе снять свою дубленку и накинуть ее на безразборные плечи, в том числе и на мои. Вместе с уже полурасстегнутой под дубленкой рубашкой. 

- Да, так рассказывают, - с веселым удивлением подтвердил Юрий Иванович.

Речь шла о редком интервью Андропова какому-то западному журналу. Одно лишь упоминание имени Селиверстова в устах нового Генерального Секретаря КПСС звучало экзотично, особенно с учетом того, что недавно Селиверстов выпустил первые за советское время иллюстрации к Евангелию. А генсек еще и назвал его своим любимым художником.

Либо Великий Инквизитор просто ляпнул то, о чем толком не знал, либо в стремлении выглядеть на Западе широковзглядным либералом безвкусно пересвятил папу Римского. Картина верного ленинца и главного всемирного жандарма, любовно перелистывающего литографии Селиверстова о страстях Христовых, была слишком сюрреалистична даже для предзакатной империи.

- Валюту теперь дают? – иронично предположил Паламарчук.

Он издавал свои книги за рубежом и под псевдонимами, так что с валютой, видимо, якшался в обход монопольного ВААПа, всесоюзного агентства авторских прав, забиравшего в пользу государства у советских творцов почти все зарубежные гонорары.

- Выплатили шестьдесят долларов за книгу, - горестно махнул рукой Юрий Иванович – и гордо добавил: - Кате кофточку купил в «Березке»...

Он тотчас шатнулся в телефонную будку долго и нежно отпрашиваться у Кати на продолжение вечера.

Остальные ждали в благоговейном молчании.

В Новоарбатском, Паламарчук после стеснительного пререрассовывания рублей взял четыре бутылки хереса и выступил заводилой импровизированной экскурсии от Арбата до тогда еще улицы Горького.

Биограф Гоголя, он не мог безмолвно пройти мимо дома, в котором писатель умер - и полбульвара рассказывал, как Гоголь мерз в свои последние дни, и как предназначенный для него надгробный камень в итоге оказался на могиле Булгакова.

После церкви, в которой венчался Пушкин, роль экскурсовода как-то сама собой перешла к Селиверстрову. Он походя рассказывал чуть ли не о каждом подорожном здании. Вот «Детский дом», где проживают многие дети членов ЦК. Вот балкон квартиры Рихтера. Вот лоджия комнаты, где пыталась покончить с собой министр культуры Фурцева. Вот окно жилища Юрия Никулина.

Селиверствов вдруг углубился в задворки и  указал на ангар с неприметными глыбами у входа. На глыбах обнаружились готические клинья немецких текстов.

Это была мастерская советского зодчего Кибрича - и мрамор, вагонами позаимствованный им с кладбищ Кенигсберга.

- А там – последняя квартира Марины Цветаевой перед эмиграцией, - махнул в боковую улочку Селиверстов.

- Не люблю Марину, - буркнул Паламарчук.

- А почему? – с улыбкой удивился Селиверстов. Ему все было интересно

- Скучный поэт, - пожал плечами Паламарчук.

На безоконным торце здания, углом выходившего к улице Горького возле гостинцы «Минск», полоскалась огромная афиша фильма Бондарчука «Красные колокола».

- Как он мог? Ну, как он мог? – страдальчески закричали бородачи.

Селиверстов призадумался.

- А вы бы согласились написать музыку к этому фильму? – лукаво поинтересовался он.

Нет, твердо ответил Дорошенко. Нет, фыркнул Паламарчук. Ни за что, загудели остальные бородачи. Доброскокин испуганно замахал руками.

Очередь опять подошла ко мне. То ли мне надоело гулять безропотным идиотиком, то ли не хотелось скучать в праведном строю.

- Да, - брякнул я и уныло замер, ожидая простодушно-коварного селиверстовского «А почему?».

- Вот! – великодушно объяснил за меня Юрий Иванович. – Я не случайно уточнил – именно музыку! Потому что в ней-то как раз и можно передать весь тот ужас...

Оказалось, что с замечательным композитором Георгием Свиридовым, согласившемся написать музыку для Бондарчука, Селиверстов, дружил, и моя взбрычная солидарность с композитором, видимо, его умаслила.

Разговор перескочил от одного старика к другому, от Свиридова к Бахтину, которого Селиверстову пришлось хоронить.

Мы ввалились в закрытый лесами для капитального ремонта дом без лифта и света, но почему-то густо заселенный людьми – и в узкой комнате-пенале разбудили с напольного матраца  вьюношу, не то актера, не то поэта, не то и того, и другого.

- Почитай, пожалуйста, стихи, - с мягкой улыбкой попросил Селиврестов.

Молодой человек покорно уперся спиной в стену и стал спросонья подвывать что-то задушевное.

Столько богемности мой организм уже не вынес, тем более, что на меня еще и неумолимо надвигался граненый стакан хереса. Я вышел в коридор и проторчал возле древнего коммунального телефона, наблюдая бесшумное тусование жителей пустого дома.

Все пьяные, а я нет, с тоской думал я. Все умные, а я даже о бассейне «Москва» ничего не знаю, не говоря уже о том, что Бахтина не читал. Вечно одна и та же история.

 

Уйти, не попрощавшись, я, впрочем, не решился.

Наконец все вывалили на улицу Горького.

- Христос воскрес, православные! – благостно вспомнил Селиверстов и полез целоваться к Паламарчуку.

Когда подкатила моя чмокательная очередь, я покорно переклюнул все бороды, хотя выражение «поцелуй Иуды» едва не слетело с моего разнузданного языка.

Моя семитинка, к счастью, так и осталась за скобками вечера. Со своей стороны, меня нисколько не обеспокоила сквозившая весь вечер холодность бородачей к дитям Сиона. Меня даже не беспокоило то, что меня это не беспокоило. Других людей беспокоила и холодность, и то, что она меня не беспокоила, а меня – нет.

Что меня беспокоило, так это то, что нового я ничего сказать не мог, старого не знал, тайного не угадывал, а явного не различал.

Единственным, чем я был способен отличиться, оказалась взбрычность.

Даже если Селиверстов – гений, размышлял я в метро, то все равно - гений иллюстрации. Поэтому и возрождение вокруг него какое-то пьющее. Чарующее, знающее правду, но видящее новое лишь в старом. Художники настоящего возрождения, хорохорился я, не были иллюстраторами.

Я вернулся в свою студенческую общагу на станции метро тогда еще «Ждановская» и принялся жарить картошку, испытывая необъяснимую вину перед бородачами.

Я, конечно, еще не знал, что селиверстовское возрождение захлебнется, так толком и не начавшись, словно шалая коса снимет непоспелые колосья. В сорок два года оборвется поход Петра Паламарчука, ненадолго переживет его Доброскокин.

Рассказывают, что Юрий Иванович перед тем, как навсегда шагнуть в Черное море, снимал с куста светлячков и награждал ими окружающих, словно орденами.

Он уже лежал в волнах, а светлячки на ком-то еще горели.




Comments

Какие имена!
Какие времена!
И это все было.
Спасибо.
и вот почему-то русская культура часто не чувствовала себя дома в России, и причина тому, мне кажется, в засилье не чужестранщины, а русского бескультурья
Потому что привыкли искать пророка не в своем отечестве.
А что наше, то никуда негодное.
Да. Удачно зашел(с) :0)
И любопытно, к слову - "из горла" является предтечей, конденсатором и проводником интеллигентинки. Упущенный ресурс.
а я у Вас в камарадиках давно-с, ага, спасибо drevo_z за популяризацию скромнопопулярщины. чем богаты, тем и изгорланим
Очень хорошо!
ну так... это вот... гранмерси, однако

Вечер русского ренессанса с любимым художником генсек

Я так рада, что однажды зафрендила вас.. Уф, как написалось-то... Но я действительно рада. Ваши тексты - они какие-то особенные. Спасибо!
готовим блюдА, как научилось, спасибо за словесные чаевые

Ты это к чему рассупонимшись?

Про умерших мёртвых заговорил, про захлебнувшееся в крови портвейне жизни Русское Возрождение, бессмысленное и бесблагодатное; про то, что Леонардо-то иллюстратором не был, стен картинами не расписывал...

Ты давай это не того, не этого, панимаиш. Молодой ишшо ностальгические мемуары приуготавливать, зубы ещё не все выпали ! А то ишь, мёртвые с косами вдоль дорог стоят - и тишина-а-а... В будуЮщее смотри. С оптимизмом, да-с ! Революционный чеканя шаг. Ибо ГрЪдЪт.
намек засмекнул, есть еще порох в подполе и коронки в челюсти, бум чеканить поступь...
Очень хорошо. Спасибо!
очень спасибо
Прекрасно...
Спасибо, Андрей...

И про светлячков - пронзительно...
люди пронзительные, про них по-другому и не выходит

(Anonymous)

да очень ядрёно сочно - завтра у селиверстова выставка - а вы бурича не знали и музу павлову - коль скоро в той компании были? джангирова? куприянова?
очень отрадно, что работы не сгинули и выставляются, а насчет знакомст - ирония молодости в том, что видишь лица, но понятия не имеешь, с кем именно болтаешь, классиком или сгинью, только потом и изредка с удивлением начинаешь переузнавать знакомых