?

Log in

No account? Create an account

Добрый нарком

Тогда Москва была городом, как отмечали редкие иностранцы, полных женщин и небритых мужчин.

 

Летом 1938-го мой дед с маминой стороны, выпускник Одесского института инженеров водного транспорта, прибыл в Москву для  представления министру отрасли.

 

Представление было то ли мимолетной советской традицией, то ли отдельной придумкой деятельного наркома. Недавним достижением героя-наркома было открытие Беломорканала, где он с помощниками, как отмечала газета «Правда», «создали в процессе работы отличную систему руководства, при которой было известно в любой час все, что делалось на канале, на всем протяжении трассы. В любой час руководство вмешивалось в процесс строительства, выявляло причины неполадок и тут же их исправляло, подстегивало отстающих, поддерживало передовиков и смелых новаторов, зажигало энтузиазм в сердцах работников»

 

Одним из работников на строительстве Беломорканала, правда, не столько с энтузиазмом в сердце, сколько со сроком за отказ подписаться на ворошиловский заем, был мой прадед с отцовской стороны.

 

 

Дед-выпускник был только что женат, бабушка уже была беременна моей мамой, деду в чужой Москве было страшно-неуютно, а у наркома, разумеется, оказалось много дел.

 

В высокий кабинет свежеиспеченных инженеров запускали четверками, чтобы глава отрасли мог побеседовать с каждым выпускником.

 

Во время ожидания своей очереди ребята купили в министерском буфете по несколько кило гречки, которой дома было не достать.

 

Теперь они сидели в приемной, несколько раз пили чай с сушками, запинывая гречку под стулья, и ждали, когда у наркома снова выкроится минутка. Тогда к нему запускали очередную четверку.

 

Уже скис длинный северно-летний вечер, оставшихся выпускников накормили ужином из министерской столовой, а за министерской дверью все катилось совещание за совещанием.

 

Дед оказался в последней четверке. Когда ее допустили в кабинет, за окном уже колыхалась глухая ночь. Совещания иссякли, но нарком медлил, то и дело косясь на тумбочку с телефонами. Выпускники догадывались, что товарищ Сталин в соседнем Кремле не спит, думая о каждом из них, и может позвонить в любую минуту.

 

Но главный телефон в ту ночь молчал.

 

Разговор полз, как положено, о назначениях, о моделях судов, о задачах партии по развитию отрасли. Выпускники бодро и правильно отвечали на вопросы, однако, едва нарком отводил от них взгляд, уже только что не  клевали носом.

 

А наркому словно бы не хотелось, страшно было оставаться наедине с молчавшим телефоном товарища Сталина.

 

Наконец нарком каким-то особым чутьем понял, что товарищ Сталин, хоть и наверняка и думает о нем, но сегодня, видимо, не позвонит.

 

Завершая встречу, он пожелал выпускникам успехов в новых назначениях и пригласил каждого в случае затруднений обращаться прямиком к нему или его замам.

 

Вдруг он взглянул за окно, на часы, поиграл желваками – и, как–то жалко улыбнувшись, поинтересовался:

 

- А где вы, ребята, остановились?

 

Оказалось, что места в общежитии, конечно, были выделены, но как туда добираться в два часа ночи никто толком не знал. Так что спать выпускники собирались в наркомате на столах.

 

- Нет, так нельзя. Приглашаю переночевать, товарищи, у меня на даче, - почему-то явно приободрившись, решил министр.

 

И заказал машину к служебному подъезду.

 

Дача, в каком-то смысле государственная, то есть народная, понемногу успокоились выпускники, а ведь они и есть тот самый народ.

 

Посомневавшись, молодые кораблестроители оставили гречку в приемной и с замиранием сердец втиснулись в наркомовскую «эмку». Теперь они увидели, что министр был детского росточка, всего полтора метра, да еще и, судя по кашлю, бывший туберкулезник. Он скромно присуседился рядом с дедом, у дверцы.

 

Сказку дед пересказывал кратко - поужинали, отночевали. Дача стояла в сосновом бору, была оставлена без роскоши, но обстоятельно. Нарком был молчалив, но очень добр и внимателен, даже весел, подкладывал картофельное пюре и немного шутил, однако больше слушал, чуть набычив голову.

 

После того, как руководитель отрасли с теплой улыбкой попрощался с ребятами , им постелили на кожаных диванах в комнате совещаний, а утром – уже без наркома - отвезли к министерству и гречке оформлять путевые документы к местам новой службы.

 

Глаза деда во время рассказа о ночевке на даче наркома светились благодарным удивлением, которое обычно зажигалось лишь во время еще одного рассказа – о том, как он студентом ходил кочегаром из Одессы в фашистскую Геную, полную свободно разгуливавших пленных эфиопов, где он купил шерстяной вязаный свитер и фотоальбом уличных видов.

 

Ни еще раз в высокой власти, ни еще раз за границей деду побывать уже никогда не довелось.

 

- Удивительно добрый оказался человек, - всегда говорил о наркоме дед.

 

Доброго наркома звали Николай Иванович Ежов. Был он одним из самых кровавых палачей в истории.

 

О нем народный поэт Казахстана Джамбул с помощью переводчика Алтайского прострекотал в декабре 37-го в «Правде»:


В сверкании молний ты стал нам знаком,
Ежов, зоркоглазый и умный нарком...
Великого Сталина пламенный зов
Услышал всем сердцем, всей кровью Ежов...
А враг насторожен, озлоблен и лют.
Прислушайся: ночью злодеи ползут,
Ползут по оврагам, несут, изуверы,
Наганы и бомбы, бациллы холеры…
Но ты их встречаешь, силен и суров,
Испытанный в пламени битвы Ежов.
Ты — пуля для всех скорпионов и змей,
Ты — око страны, что алмаза ясней.

Спасибо, Ежов, что, тревогу будя,
Стоишь ты на страже страны и вождя!

В течение нескольких лет возглавляемого Николаем Ивановичем Большого Террора в стране было расстреляно около трехсот тысяч человек.

 

Водно-транспортные заботы летом 38-го года он все еще совмещал с работой в должности народного комиссара внутренних дел. Хотя недавняя донагрузка «по совместительству» водным транспортом была «первым звоночком» от товарища Сталина.

 

В ноябре того же 1938-го года у товарища Сталина его заставят на трех случайных, вразнобой пронумерованных листочках написать письмо с признанием ошибок и просьбой об отставке из НКВД. В феврале его арестуют, вымолотят разнообразные признания на любой вкус – в шпионаже, наркомании, мужеложстве и даже, о ужас, том, что его мать была литовкой – и расстреляют. Как и предшественника его Ягоду, и следующего внутреннего наркома Берия, как и всех ежовских замов, отправленных на новые места службы и навсегда высаженных на первой же станции.

 

Разумеется, лучшую оценку Николаю Ивановичу дал лично товарищ Сталин.

 

«Ежов - мерзавец! – поделился он в начале войны на обеде с авиаконструктором Яковлевым. - Разложившийся человек. Звонишь к нему в наркомат — говорят, уехал в ЦК. Звонишь в ЦК — говорят: уехал на работу. Посылаешь к нему на дом - оказывается, лежит на кровати мертвецки пьяный. Многих невинных погубил. Мы его за это расстреляли.»

 

Когда дед рассказывал мне о визите к доброму наркому, я был еще слишком мал, чтобы что-то всерьез понимать.

 

Когда же я подрос, дед начал впадал в старческо-детскую наивность.

 

- Как ты думаешь, каких людей больше на свете – хороших или плохих? – как-то спросил он. Я догадался, что для него это был важный вопрос, к размышлению над которым он возвращался в последнее время не раз.

 

- Плохих, - буркнул я с подростковой проницательностью.

 

- А я думаю, все-таки хороших, - задумчиво возразил дед.

 

Теперь мне кажется, что больше людей перебегающих.

 

Порой мне снится широкий, замерзший Беломорканал. На одном из полупустых его берегов – хорошие люди, на другом – плохие. Все остальные перебегают по льду то туда, то сюда. Метет поземка. Мой прадед почему-то даже и не думает о береге, продолжает махать топором, строя очередной шлюз.

 

Вдруг он кроет матом Климента Ворошилова и швыряет под валенки топор. Прознав о неполадке, зоркое руководство стройки тотчас сворачивает со льда зажигать энтузиазм в его сердце.

 

Однако мудрый руководитель Николай Иванович Ежов, как ни тщится, лишь роняет конфискованную пробирку с бациллой холеры и валится пьяным в снег, не отвечая на настойчивые звонки товарища Сталина. Мне почему-то верится, что Николай Иванович только что тащился с берега очень плохих людей, где маршировал по холмам кровавым карликом в ежовых рукавицах,  на берег людей хороших. И разлагался на ходу не оттого, что мучился сомнениями о том, что бы с ним было, если бы он сумел вовремя остудить свой исполнительский пыл и не расстрелял товарища Губаря, уменьшив количество сталинских голосов в Политбюро. А оттого, что попросту начал раскаиваться в насодеянном...

 

Нарком Ежов, как ни старается, не может подняться из сугроба, и, одной рукой подписывася признание в мужеложстве и литовской крови, другой прощально машет молодым выпускникам-кораблестроителям.

 

Мой дед с материнской стороны, благодарно кивая наркому, бросает новую лопату угля в топку. Его корабль ледоколит в Геную. Зорко додержанный дома на хозяйстве до вдумчивого возраста, дед намотал на ус наркомовскую судьбу и, с новой лопатой угля став главным инженером кораблестроительного завода, не вступает в партию и вообще молчит, лишь высматривая вдали берег хороших людей.

 

На палубе рядом с ним стоит моя мама и глядит в небо. Ей хочется, когда она вырастет, поступить в авиационный институт и летать над облаками, а ее зачем-то берут только в энергетики.

 

Я просыпаюсь оттого, что кричит, воюя во сне с учительницей, мой сын. Рядом с ним а подушке – безротая игрушка Джингба из мультфильма про летаюших Бумбашек, с бессонным лицом наркома Ежова.

 

Воды Беломорканала наконец вынесли меня в микрорайон Лесные Холмы большого Нью-Йорка.

 

Дед уже столько лет покоится в кишиневском кладбище, бабушка – на стейтен-айлендском. Могилы прадеда мы с отцом, сколько ни разгребали травы на кладбище его деревени под Архангельском, так никогда и не нашли.

 

Я утыкаю одеяло на ребенке, переворачиваю Джингбу фосфорицирующими глазами в подушку и тащусь на кухню.

 

На дворе минут семь по Фаренгейту, в окно влетает снежная крупа. Я открываю морозилку.

 

Фисташковое мороженое твердо, как приказ наркома, от него гнется ложка и ломит зубы, но я ем и ем, постепенно успокаиваясь и не страшась простуды, потому что после снов о безвозвратной родине мне никогда не бывает холодно.


Comments

Page 1 of 2
<<[1] [2] >>
Вот это очень хорошо!
Если бы не "ледоколит".)
Я понимаю, что писать просто сложнее, чем выдумывать новые "смешные" слова и как-то изменять и без того красивый русский язык, но, поверьте, когда Вы пишете просто, литературы в этом гораздо больше!
Очень надеюсь, что Вы не обиделись, но беллетристу без критики нельзя.) Кто-то же должен взбодрить.) Пусть это буду я. По крайней мере, я это делаю с любовью.)
цель достигнута, взбодрился
Вай, хорошо!
Мороженое твердо, как приказ наркома - !!!
Хм... А мне кажется, сон Веры Павловны вперемешку с мороженым - лишнее. Снижает пафос.

Сколько же таких историй мы можем рассказать. Местные даже представить себе этого не могут.
Очень хорошо!

И "ледоколит" очень к месту, живая часть устного рассказа. А еще неожиданное двоесмыслие во фразе "Николай Иванович только что тащился с берега очень плохих людей" - это как "тащиться с этого" в современном сленге.
все же надо, наверное, поправильнее излагать, построже, попроще, а то ненароком запорчу русский язык и смысловые пласты...
Повезло Вашему деду, что он попал к наркому водного транспорта, а не внутренних дел. Моим же дедом хотел заниматься нарком внутренних дел, но когда за ним пришли в 1937, он сбежал по дороге. Спустя какое-то время и наркома, и тех, кто приходил за дедом, расстреляли, а деда забыли. В шестидесятых ему очень хотелось узнать, чего за ним приходили. У него уже дрожали руки из-за болезни Паркинсона и мама написала за него письмо.

Чего за ним приходили, маме так и не написали, но с большим сочувствием ответили "Ваш отец был застрелен при попытке к бегству." А бабушка устроила деду страшный скандал за его любопытство, как будто боялась, что ОНИ прознают, что дед всё-таки жив, и придут дострелять его. Дед был специалистом по точным измерительным приборам, очень требуемая на любом производстве специальность, работал в Палате мер и весов. Как его амперметры, вольтметры, хронометры могли сделать из него шпиона или какого другого врага народа так и осталось неизвестным.

Я дочитала до слов "Доброго наркома звали Николай Иванович Ежов" и написала коммент. А потом смотрю - там ещё много чего написано. Но мне очень понравилась бесхитростная история Вашего дедушки. И очень понравилось, что наркому страшно было оставаться наедине с молчавшим телефоном товарища Сталина.
или добрые люди донесли, или просто по теории вероятностей накрыло Вашего дедушку - но каков молодец, хватило пороху сбежать! А охрана поспешила доложить, что застрелила, чтобы не отвечать стенкой за упущенца. У меня голова едет, когда начинаю все это представлять, волчий страх под волосами... А молчащий телефон товарища Сталина - наверное, самая страшная вещь на свете, приговор...
Ух! Очень понравилось!
жуткие времена, с трудом подбирал спокойные слова, чтобы хоть как-то передать этот безысходный ужас...
я вот начинаю подозревать, что настоящая жуть именно такая - разлитая в воздухе эпохи, радостная, неуловимая, неизбежная...
спасибо, Павел, по мере сил, да...
Знаете, что удивительно:)? Мой дед в том же 38 был главным редактором газеты "Водный транспорт" и на том самом заседании, наверняка, сидел по правую руку от Ежова. Тот называл его "редактор" и всегда таскал с собой. А дед таскал с собой чемоданчик со сменой белья. На всякий случай. Потому что как раз таки не питал, в отличие от Вашего деда, никаких иллюзий относительно наркома:) Но, к счастью, чемоданчик не понадобился
wow, я как родственницу нашел, а можно дружить если не семьями, то дедушками? господи, что за времена люди пережили, нашим не чета...
вот это история. Вот это сон!
мороз по коже
отлично написано!
видимо, страх настолько въедливая штука, что передается из поколения в поколение, казалось бы - где я? кто я? а коснешься той жизни - и страшно, как будто через минуту постучат....
Удивительная история. Спасибо.
Мне очень понравилось.

И сон в тему, и мороженное. Всего в меру и всё на месте. Спасибо.
Хороший рассказик.)
стараемся, иногда выходит, иногда выходит кривобоком...
Настоящее.

А я, чем старше, тем больше склоняюсь к мысли, что нет людей хороших и плохих. Все люди одинаково добрые, но среди них встречаются слабые, глупые и избалованные.
конечно, человек сложная машина, мы своими оценками его упрощаем порой идиотически. Возможно, и моральные качества подменимы силой-слабостью и умом-лупостью, никогда с такого угла даже и не приглядывался почему-то...
Я сразу вспомнила рассказы своего дедушки про доброго старосту Калинина, который вручал ему орден Ленина в Москве. Дедушка так и прожил всю жизнь с чистой верой в советскую власть, которая его, бедного еврейского мальчика из местечка, сделала народным учителем России.
К сожалению, многие из историй его жизни, я по-настоящему поняла только в пересторечное время. А спросить уже было некого...

Рассказ отличный, спасибо!
если людям удалось прожить в той системе и не разочароваться - за них можно только порадоваться, хотя, конечно, счастье в лагере того или иного типа и режима - все равно остается лагерным... А вот это трагическое разминование возрастов меня теперь тоже гнетет - видишь своих или богами, когда дите, или стариками, когда взрослый, и так и не находишь возраста, когда с ними можно поговорить вровень
У меня когда-то была книга - эулогия Ежова, там была о нем поэма, из которой запомнил:

Кто в Гомеле нынче не помнит Ежова,
Отдавшего столько для партии сил!


Однако мои дедушки были настоены иначе.
да, сил много отдал, мог бы и поберечь чуток силы-то
Поздравляем! Ваш пост был отобран нашими корреспондентами и опубликован в сегодняшнем выпуске ljournalist'а.
Page 1 of 2
<<[1] [2] >>