?

Log in

No account? Create an account

Прощание с Лолитой


Когда говорят о великом русском писателе, бросающем рукопись в огонь, обычно имеют в виду жертвоприносительное начало классической русской литературы, Гоголя и второй том «Мертвых Душ».

Но картинка великого русского писателя с рукописью у огня с роковой симметричностью обозначает и завершение большого круга, описанного нашей классической словесностью.

Конец большой русской литературы случился так же, как и ее начало.

Великий русский писатель. Рукопись шедевра. Печка.

Только дело случилось почему-то в некстатной Америке.

Да и рукопись русского классика, тронутая огнем, оборачивалась великим англоязычным романом.

Все смешалось-спуталось в когда-то просторном и ясном доме русской литературы... 
 

Метида осталась в гостинице с уснувшей Принцессой Обезъянок.

Водитель отельного автобусика-шаттла, дедок за семьдесят, охотно экскурсоводил.

- Кто? – смутился он на мой вопрос. – Нет, в этой области я не знаток...

Он высадил нас с Магом посреди кампуса Корнельского университета.

- Кто-о? – переспросил первый попавшийся студент образованного вида. - Вон в том корпусе – информационный центр университета, там вам помогут...

- Как, вы говорите, имя этого писателя? – озадачились румяные студенты-объясняльщики за стойкой инфоцентра. – Минуточку...

Они пошушукались и зашарили в компьютере.

- Налево через здание, на втором этаже – кафедра английской литературы, - наконец пробурчали студиозы. – Там наверняка должны знать что-то про писателя, о котором вы спрашиваете!

Мы отправились по адресу.

- Ты, папа, с ума сошел с этим дядей! – с возмущением ныл Маг, воинственно размахивая руками. – Если я увижу этого дядю, я ему так дам по голове!

Коридоры храма науки по причине лета пустовали.

Кафедра английской литературы оказалась заперта.

- Не может быть, чтобы ничего не осталось... – потерянно бормотал я. – Это же было лучшее, что в этом здании произошло...

 

Край почти московских снегов, верхняя кромка штата Нью-Йорк, граничащая с Канадой, где унылые дороги оживляют лишь знаки «Осторожно, олень!» и «Осторожно, трактор!», стал сытной тюрьмой для странной русской пары.

Он не любил водить машину. Снег с авто по утрам разгребала тоже она.

Появлялись они в университете вместе. Профессор с гордой улыбкой представлял ее как свою ассистентку. Обычно она лишь сидела в первом ряду и слушала, изрека кивая. На его лекции по русской литератере записывалось, впрочем, лишь несколько человек. Так что занятия порой проводились дома, по-русски, за чаем.

Чего не скажешь о его лекциях по литературе Европы, особенно в конце его преподавательской карьеры.

На эти лекции набегало столько народу, что однажды жена профессора не смогла запарковаться поблизости. Пара была вынуждена идти пешком несколько кварталов к переполненному залу.

Только курс гитарного автора-певца Пита Сигера о фолк-музыке «бил» по популярности историю европейской литературы.

В которой лектор почему-то много времени уделял разбору творчества загадочного русского писателя Сирина.

Русский профессор, даже став популярным, оставался в университетских коридорах чужаком-чудаком, мало понимавшим в жизни кафедры, приходившим в моментальную ярость при любом, самом осторожном упоминании о так называемой советской литературе...

Наверное, он знал, что настоящая русская литература умерла.

А на ее могиле усердно топотало то, что стали называть литературой советской.

 

- Ну, вот же! Ну, наконец-то! – возликовал я, таращась на стены.

Из мемориальных стендов в коридорном вдруг становилось ясно, что в Америке Набоков - никакой не русский писатель. А самый что ни на есть свой, американский.

Лишь с туманной русской предысторией.

Во всяком случае, именно так выставлялось дело кафедрой английской литературы, оформившей, надо отдать должное, набоковский уголок.

Но стенды - это было еще полдела.

 

- Мой папа совсем с ума сошел с этим дядей! – пожаловался Маг улыбчивой даме, единственной живой душе пустующего второго этажа Голдвин Смит Холла.

Дама поняла меня с третьего раза.

А вот с Магом нашла общий язык сразу.

Английский.

- У-у, холодная водичка! – просиял Маг, проведя рекогносцировку комнатки, в которой мы заблокировали даму. – У-у, конфетки!

- Наливай! – разрешила дама. – Разворачивай фантик, если папа разрешит!

Имени писателя, о номере кабинета которого я спрашивал, она не переуточнила. Но в каком именно кабинете работал Набоков, не помнила.

Убедившись, что кафедра литературы закрыта, дама принялась рыскать по интернету.

- Двести семьдесят восемь, по коридору до конца и направо! – наконец победно объявила она.

 

У кабинета 278 в начале бокового коридора висела памятная доска.

Даме, служившей в большом коридоре, было до него не так уж далеко.

Теперь это был кабинет профессора английской литературы, который, судя по одной из публикаций, не был в особом восторге от нередких русских пришельцев.

Несколько раз незнакомые люди перед этими дверьми даже плакали, удивлялся профессор. Хотя теперь это обычный офис с белыми стенами, на которых стоят полки с моими книгами и висят мои картины.

Мы с Магом сели в угловом холле рядом с набоковским кабинетом досасывать конфетку.

Бабочкам тут было не место или не сезон. А вот шмелей – полным полно.

- Bumblebee! – в ужасе вопил Маг, отмахиваясь от черного жужжуна, привлеченного конфетной липкостью.

Я закрыл окно, выходившее на соседний университетский корпус и часовню.

Шмель продолжал упрямо биться о стекло.

 

И возле популярной университетской кофейни-бейгальной шмелей было так много, что голорукая студенточка, устав отмахиваться, оставила застольную компанию и побежала по заградительным тумбам прочь.

Я вдруг предположил-догадался, как и почему в набоковском воображении сгустилась Лолита.

В северной, утопленной в лесах нью-йоркской деревне, приютившей Корнельский университет, попросту не водилось красивых студенток.

Даже сейчас. И это несмотря на откровенное лето и полувековую эмансипацию. Что уж говорить о сороковых-пятидесятых, о тяжелых черных зимах... Студенток в одном из престижнейших университетов страны тогда вообще было мало. А уж симпатяшек из синих чулков наскребалось и вовсе ничего.

И вот от этой тяги-тоски по лукавому смеху, по румяным щечкам и порочным глазкам, от монотонной, из года в год, академической солдатчины, от запретной тяги к девичьему восторгу-почитанию, от разлитой вокруг нектарно-шмелиной истомы и родилась нимфа -не запретного для профессора юнозрелого возраста, а совсем еще девочка...

Я вздогнул от легких ударов о стекло.

Это Маг дразнил сердитых шмелей через витрину полусъеденной шоколадной мышью.

 

Наутро я привез к Голдвин Смит Холл и Метиду с Принцессой Обезъянок.

- Опять к этому дяде? – ужаснулся Маг, уже с какой-то затаенной мыслью. – И ты, мама, по нему с ума сошла? Ну, что же он сделал такого? Хоть игра на компьютере есть по его книжке?

Дверь напротив набоковского кабинета была распахнута. В супротивной комнатке за круглым столиком совещались-бубнили пять бородачей.

При нашем появлении важные профессора-словесники недовольно пресеклись.

И продолжать междособойчик им при нас в коридоре не хотелось, и выдавливать нас прочь молчанием было не очень вежливо.

- Может, их спросить? – простодушно прошептала Метида. – Попросить открыть?

Профессора, яростные бородатые мальчики, ревниво косились на набоковскую дверь, выжидательно – на нас.

Принцесса Обезъянок прощально помахала им ручкой.

 

- Водичка! – метнулся на обратном коридорном пути в знакомую комнату Маг. - Конфетки!

Наша вчерашняя улыбчивая знакомая уже не улыбалась.

- Теперь вот всю семью привез показать памятные стены, - покаялся я. – Вы уж простите нас, скифов...

Маг деловито наполнял пластиковый стакан ледяной водой.

- Ой, нашу машину утаскивают! – вскрикнула, поглядев в торцевое окно, Метида. – Говорила я тебе, там нельзя парковаться!

Мы побежали спасать транспортное средство.

 

За одинадцать лет они сменили в крошечном университетском городке восемь адресов, ни один из которых не стал, да и не мог стать, домом.

Но один адрес оказался особенным.

На дороге к нему, посреди крутого спуска и в общем-то какого-никакого города Итаки, нам наперерез выбежали два игривых олененка.

- А-а! – завопили мы.

Олененки потыкались друг в друга на дороге – и, неловко подпрыгивая задками, успотыкались на лужайку ближайшего дома.

На следующем перекрестке, в полном соответствии со знаковой палитрой местности, в нас чуть не врезался шальной трактор.

 

Дом по адресу E. Seneca 802 оказался угловым, да еще и на крутом спуске, да еще и оранжево-коричневым.

Набоковы жили на первом этаже, постоянно жаловались на шумных соседей сверху.

Стояло лето 1950-го года, наверное, такое же шмелиное.

В один из душных дней разъяренный Набоков вдруг выбежал во двор.

Эта минута оказалась решающей в истории двух литератур – русской и американской.

Это была минута дна, отчаяния, ада.

Все сошлось воедино – или разладилось без надежды? Тоска по погибшему раю, каким когда-то была его Россия, отчаяние из-за безденежья и поденщины, тюремной зависимости от университетской зарплаты, отсутствия признания его литературного гения, замкнутости нелепых окрестных гор, удушливой плоскоты американского пейзажа и культуры... Отвращение к себе, ничего в практическом мире к пятидесяти годам не достигшему, вдруг скатившемуся с парнасских высот до поп-арта, до порно, до дурнотного замысла о порочной, запретной, извращенческой тяге профессора литературы к нимфетке...

В руках у Набокова была черновая рукопись романа «Лолита».

Роман не ладился, буксовал, ужасал самого автора.

Перед Набоковым кособочилась печка для сжигания листьев и мусора.

Постыдные желания и странность задачи казались непосильными, ненужными.

«Лолита» полетела в огонь, страница за страницей.

К счастью, выбег мужа заметила Вера Набокова.

Она выскочила следом, вытащила «Лолиту» из огня, успокоила мужа.

Уже ради одного этого, ради того, чтобы рядом в нужную минуту оказалась спасительница главной рукописи, Гоголю следовало бы жениться.

Момент падения, отчаяния, низшей точки падения и самопрезрения обернулся моментом триумфа, о котором даже не мечталось.

Вечером, на тихую голову, Вера переубедила Набокова продолжить работу над романом. Она увидела в замысле Лолите не то, что отпугивало, а то, что очаровывало.

Так что посвятил жене спасенную ей книгу Набоков далеко не из-за старомодной галантности...

 

- Это дядин домик? – обреченно взвыл Маг. – Если он сейчас выйдет, я ему точно так дам голове!

В руках его все еще был пластиковый стаканчик из набоковского коридора.

- Пей корнельскую водичку, деточка, - вздохнула Метида. - Может, поумнеешь...

Я выскочил из машины. Обспешил дом, зашел в открытый с угла развороченный ремонтом двор.

Печка, казалось, так и стояла в дальнем углу.

Вот тут-то все и произошло.

В неприметном, плоском и унылом американском дворе, на склоне тенистой улицы подле университетского городка.

Здесь завершился большой круг великой русской литературы.

Толстой-Чехов-Бунин-Набоков. Стремительная дуга одновременно и с вершины, и на вершину.

Ничего больше и дальше уже толком не случилось.

Были осколки-остатки, была странная эстафетная палочка, последнее дыхание, словно переданное «Лолитой» литературе американской.

Да и советская литература продолжает жить и здравствовать, пусть и потеряв свое название.

Но русская литература исчезла именно здесь, загадочной и соблазнительной Лолитой...

 

Я от волнения даже сначала не сообразил, что означала табличка, воткнутая в землю у набоковского крыльца.

Почудилась сначала какая-то пыльца, что-то цветочно-бабочковое.

Лишь когда мы выехали из Итаки, я расчухался и удивился жестокой иронии случайных, надо полагать, совпадений.

Дом, где закончилась великая русская литература, не остался без таблички.

Правда, увы, не мемориальной.

Вход в дом Набокова, сына убитого фанатом политика, этого подраненного последнего гения русской литературы, всю жизнь бежавшего от пошлости мира и уж тем более политики, предваряла табличка «Polling Place».

«Избирательный участок».

Comments

Page 1 of 2
<<[1] [2] >>
Спасибо, прекрасный рассказ.
я тут практически ни при чем, просто встал в великую тень...
я от Вас плачу, crazy_dadazy
так ведь и я сам от себя порой плачу, какое совпадение...
Благодарю! Подзарядился чем-то таким,.. любимым.
да, коли набоковская проза стала чем-то личным, то воспринимаются его места особенно чутко...

В неприметном, плоском и унылом американском дворе

Удивлен!

Re: В неприметном, плоском и унылом американском дворе

так ведь жизнь она везде попроще, чем мечтания и слухи о ней...
Нам, скифам, везде сложно.
Спасибо.
в Скифии сложно, потому что она ужасна, вне Скифии сложно, потому что вокруг не Скифия...
Замечательный рассказ. Спасибо.
стараемся в меру умеренного питания...
потрясающе! читала взахлёб, что бы не отняли!))) спасибо огромное! я положу это в мемориз, обязательно)))
мы и сами бродили как немножко в сказке, читали о корнельских годах Набокова много, а тут все потрогать можно было...
я не совсем разделяю ваш взгляд на этот вопрос), но - понравилось)
так ведь я в развлекательном бизнесе, а о разделении мнений пусть заботятся те, кому нужно командовать строем...
Спасибо, понравилось.
рад стараться...

Другие берега

оч интересно. никогда не думала, что мне удастся это увидеть своими глазами:) Спасибо. У меня случилась такая история в 90-х. Я приехала из провинции в Питер поступать в аспирантуру на филологический. Приехала с уже темой и рефератом. Долго бродила по коридорам универа в поисках кафедр литературы. Какие-то кабинеты были заперты. Какие-то пустовали. Безлюдные длинные коридоры и двери, двери. Все как у вас в Америке. Только ободраннее. Западная ментальность - фасад:) Русская - сущность. Ну в моем случае и фасад страдал и до сущности было не докопаться. Я как и вы ходила несколько дней и стучалась в двери. В итоге, попал на кафедру русской литертуры и озвучив свое желание учиться, я наткнулась на недоуменное: - Набоков? Вам, милочка, не к нам. Вам надо на кафедру зарубежной литературы.
Но на кафедре зарубежной литературы тоже никто не захотел признать Набокова "своим". Меня отправили на кафедру "Литература ХХ века". Оттуда снова на "Русскую". Устав от пинков, помню вышла на улицу. Пошла искать Набоковский дом на Большой Морской под номером 47. Прошла всю улицу вдоль и поперек. Дом не давался. Набоков от меня прятался и исчезал. Мне уже стало казаться, что Питер, и все кафедры всех литератур, и сам город,и его жители, и его улицы пытались всеми возможными способами показать мне, что Набоков - это миф. Как и его книги.
А дом я потом нашла. Его потерянный рай. И в аспирантуру поступила.

Re: Другие берега

всегда жалко, когда такие дивные истории тратятся лишь на комментарий, это же отдельный рассказ для Вашего журнала... А Набоков любил играть смыслами, так что какая-то аура неуловимости, зыбкости, да, тянется за ним следом...
Ай спасибо! Хорошо-то как!
Ох, чуть не расплакался, старею, сентиментальность прет:)
Спасибо. Люблю Лолиту, правда, давненько не перечитывал и даже не листал. Кажется мне только, что ваша дуга из четырех фамилий - не дуга, а ломаная линия. В том смысле, что фамилий
в ней все-таки побольше должно быть...

Так и не понял, почему американцы так пренебрежительно относятся к набоковскому кабинету, дому? Это со всеми так, или они конкретно Набоковым не дорожат?
ну, дуга, конечно, спорное обобщение, на имена русская литература богата. К кабинету они отнеслись сносно, доску повесили - музей устраивать видимо мысли-нужды не возникло. А домов в Итаке, где Набоков жил, 8, все используются университетским завхозным управлением... Для любого дела нужны энтузиасты-проталкиватели, а писатель, к тому же полуиностранный - это же не местный генерал или бейсбольный игрок... Писатели в Америке не столпы нации, как в России.
Прочитала с огромным удовольствием.
вот и ладненько, а я строчил с удовольствием...
Очень интересно! Спасибо!
самому было жутко интересно увидеть все своими глазами...
Page 1 of 2
<<[1] [2] >>