?

Log in

No account? Create an account

Песнь приказчика

    Было это в теленочные 80-е. Я с азартом остоличенного провинциала шастал по московским театрам. А в Большой попасть никак не мог.
    Наконец подвернулись странные билеты - на оперу Тихона Хренникова «В Бурю». Заезжего, кажется, Омского изготовления. Буря-шмуря, подумал я, хоть погляжу на заветные стены Большого. Да и Ленин в опере, говорили, хихишечен.
    Воздух вокруг был уже уксусный, сорокинский.
    По дополнительной причуде я оказался аж в седьмом ряду партера.
    Перед началом музстрастей к пожилой паре впереди меня протиснулся крючковатый, с палочкой, всклокоченец. И принялся заискивающе лопотать на итальянском. 
    Адресат из шестого ряда величаво повернулся к лопотуну. По газетным фотографиям и портрету из учебника музлитературы я тотчас с изумлением опознал автора оперы «В Бурю», народного артиста СССР, Героя Социалистического Труда, главу Союза Композиторов СССР Тихона Николаевича Хренникова.
    Знаменито клеймившего еще в 1948 году, вслед за постановлением ЦК КПСС, формалистические извращения и антидемократические тенденции тт. Шостаковича, Прокофьева, Хачатуряна, Попова, Мясковского, Шебалина, Мурадели и др. В выступлении на собрании композиторов и музыковедов г. Москвы того же года т. Хренников глобализировал: «Нынешнее музыкальное искусство Западной Европы и Америки отражает всеобщий маразм и духовное оскудение буржуазной культуры. Нельзя назвать почти ни одного крупного композитора Запада, который не был бы заражен формалистическими пороками, субъективизмом и мистикой, идейной беспринципностью».
    Портреты непотопляемого брежнева советской музыки не обманывали – те же хмурые, утопленные глаза прораба, чиновничья грузность, сплошной собакевич.
    Итальянец, наливаясь отчаянием, обращался все больше к орлопрофильной супруге генерального композитора, говорившей меньше, но понимавшей, казалось, больше. Наконец они чудом, без общего языка, условились на какой-то день и время.
    Всклокоченец, уронив палку, протянул ТН программку. Тот, вздохнув, длинно расписался.
    Черт немедленно дернул меня. Вот бы начать собирать коллекцию автографов известных людей! Пусть даже с росписи музсатрапа... Я просунул над плечом ТН свою программку и залепетал что-то про «тоже».
    - Да нет, дорогой друг, позже, потом! – не изменив затылка, отмахнулся ТН.
    От «дорогого друга» на меня, уже перевзволнованного, пахнуло сначала сталинским казематом, потом мужским одеколоном, потом стыдобой за то, что побеспокоил внаглую пожилого, за семьдесят, человека.
    Покатилась опера.
    Люди в ватниках начали решать на сцене какие-то свои крестьянско-пролетарские проблемы, в которые было больно вникать.  Впрочем, я тогда часто не понимал и проблем героев классических опер. Так что особенной нескладухи не ощущал. Разве что ватники-сапоги скудно гармонировали с хрусталем-позолотой Большого.
    Вместо того, чтобы глазеть на поющих комсомольцев, я принялся наблюдал за вельможным затылком.
    Известные люди казались мне тогда амброзийцами, перешагнувшими через некую черту обыденности. Что-то обязано было таиться в них общее, эдакий военный хрящик, выделявший из безличья. Вне зависимости от того, где они примостились на шкале сатрапо-святости.
    Что за характер сидел передо мной? В чем был секрет его начальственного успеха? Какие чувства испытывал автор на представлении своего творения?
    Вскоре я заметил, что понаблюдовывал за генкомпом не один. Его супруга тоже мало интересовалась тамбовским мятежом на сцене. Взамен она то и дело со строгой тревогой поглядывала на мужа.
    Позже я прознал, что Клара Арнольдовна, уведенная ТН из первого брака, бесстрашно обыгрывать в бильярд даже друга семьи Андропова. Из-за чего главный жандарм страны очень расстраивался. С такой женой править композиторами державы было, наверное, плевым делом...
    Убоявшись орлиного взора пожилой дамы и так и не учуяв разгадки того, что делает человека знаменитостью, я перестал гадать по затылочным сединам.
    Где-то посреди первого акта, кажется, в начале арии Наташи вельможная голова вдруг резко уплыла влево.
    Я понял, что у ТН инсульт.
    Потом затылок уплыл вправо.
    Я в ужасе выкосился на супругу генкомпозитора. Что было толку глазеть на на мужа пол-акта – и не орать «скорую», когда хрястнул аполексический удар?
    ТН продолжал грузно раскачиваться вправо-влево, набирая амплитуды, при преступном попустительстве супруги.
    Так, что скрипели кресла.
    Вдруг я уловил, что шестой ряд скрипит, кажется, в такт тоскующей Наташе.
    А ТН не только не заваливается сахарным тюком в проход, но с готовностью меняет частоту раскачки вслед за арией.
    Супруга, сверяясь, вопросительно поглядывала на ТН. Но тревоги не била.
    Соседи пары вежливо отжимались влево-вправо.
    Наконец я понял, что звучавшая мелодия повела ТН в убаюкивающие райские дали.
    Едва ария закончилась, ТН враз унеподвижничался. Как ни в чем ни бывало.
    Странно было это все.
    В детской музыкальной школе меня учили, что даже притоптывать в такт музыке неприлично.
    А тут главный композитор страны не то, что носочком пристукивал – качался в полный торс.
    В антракте, несмотря на обещание «потом», я к старику с повторением автографной просьбы уже не сунулся.
    А зря, наверное. Начал бы тогда коллекцию – сейчас бы она потянула на каком-нибудь русском ebay-e на сладкую сумму...

    Четверть века спустя я запутался в указателях и ошибочно свернул с хайвея в город Ньюарк штата Нью-Джерси. Давно пребывавший во всеамериканских списках лидеров по убийствам и прочим безобразиям.
    Плутая по сталинградообразному гетто, я заметил возле винного магазина, под столбом, на котором трепыхался плакат-прощание с неким застреленным на этом месте два дня назад Джейшоном, седого афро-американского умалишота в лохмотьях.
    Он что-то напевал себе в небритость и грузно раскачивался в такт мелодии. Из стороны в сторону. Что-то эта сцена мне напомнила...
    Выбравшись обратно на хайвей, я вдруг сообразил, что ньюарковский безумец возле винно-расстрельного гастронома метрономил почти так же, как Глава Союза Композиторов СССР в партере Большого театра.
    И, возможно, это сходство не было случайным.
    Ведь Тихона Николаевича Хренников в начале пятидесятых лечили от психического расстройства в Барвихском госсанатории электрошоком.
    Музсатрап, каким он казался когда-то в Москве, становился с каждой хайвейной милей если не ближе, то понятнее, человечнее...
    За этим я и приехал в Америку, да... чтобы поразмышлять о Хренникове...
    Но история ТН уже не выветривалась из башки, словно мелодия «Московских окон».
    Возможно, многоизвестных людей и впрямь отличает от толпы что-то общее. Но это скорее всего не военный хрящ. А все-таки преступление черты.
    ТН сорвался с разума, когда ему еще не было сорока. Уже будучи назначеным надзирателем над советской музыкой, зачитав знаменитый гонительный доклад. Трудился ТН, пытаясь остаться композитором, по самопридуманному распорядку – музыка по сталинским утрам, то есть до пяти пополудни, чиновничество – по сталинским дням, то есть до четырех ночи...
    Мне кажется, не дикий рабочий график, не думы о сгинувшем в лагере брате и арестных ужасах, не чувство вины перед оболганными по долгу службы друзьями-композиторами столкнули ТН с глузду.
    А осознание того, что он оказался не на той вершине, к которой стремился.
    Он получил власть, но упустил музыку. Ведь начинали с другом-врагом Шостаковичем вровень. А теперь, взлетев, потрепыхался – и понял, что из-за ненужной победы, великой власти, ему уже не написать великой музыки. Как это сумел сделать Шостакович.
    История Моцарта и Сальери легко просвечивается в истории Шостаковича и Хренникова.
    Как писал один американский музисторик, родись ТН где-нибудь в Иллинойсе – писал бы голливудские шлягеры, якшался бы, благодаря покладистому характеру, с Гершвиным и прочими классиками и актрисами. Может, стал бы великим композитором, может – нет. Но у него был бы шанс.
    Увы, рождение в России обрекает на страшные выборы. Причем выбор этот за нас часто делают другие. Шанса стать великим ТН попросту лишили. Когда его вознес до небес, то есть до своего рояля, лично Усатый. Поди, откажись...
    Привилегия служить тайнам власти не оставила шанса приоткрыть тайны музыки.
    Взамен ТН, пойдя по стопам отца, стал приказчиком по музыкальной части. Родитель служил у самых богатых купцов Ельца Криворотовых и Заусайловых. А сынок – у генсеков, ворочая бюджетом Союза Композиторов на 200 миллионов рублей. 
    А музыка – что же... Она у ТН продолжала оставаться приятной, напевной, мелодичной. «Московские окна» вон крутят до сих. Да и «Артиллеристы, Сталин дал приказ...» - вещь с задоринкой.
    Но куда этим песням приказчика до открытий, достойных ученика Рахманинова...

    Так и не став Моцартом, ТН, впрочем, нашел в себе мужество не превратиться в Сальери.
    Я «не покупаю», как говорят американцы, самосказочек руководителя советской музыки о себе как о дедушке Мазае, спасавшем и опекавшем на протяжении 40 лет композиторов-зайчиков. Да, сочинителей музыки не расстреливали. Но при Сталине Союз Композиторов существовал лишь 5 лет – может, просто руки не дошли. Да и «новых формалистов-сектантов», Шнитке-Губайдуллину и прочих, ТН клеймил вполне искренне. И участие в официозной советской серотосклятине 60-х и 70-х трудно представить геройством...
    Но правда и то, что заклейменные постановлением ЦК друзья-композиторы продолжали получать Сталинские премии. А само странное постановление при Хрущеве даже отменили, с продавливания ТН. Дела в Союзе Композиторов и правда вершились по-семейному, и Клара Арнольдовна прилежно заполняла тетрадь с телефонными просьбами самого разного свойства.
    Шостакович, конечно, ТН полуявно презирал. С той самой оперы «В Бурю», дружеская критика которой и породила разрыв.
    Но умер Шостакович в достатке и признании, тоже членом партии. И - своей смертью.

    Спасла ТН от барвихского шоколечения, как известно, жена. Тайком уложила супруга на заднее сиденье авто, забросала барахлом – и вывезла в Москву. Еще почти целый год ТН приходил в себя.
    Но оклемался, устоял.
    И прожил после этого слома до 95 лет.
    Жил, кстати, так долго потому что умер рано. Ведь после смерти жизнь уже не страшна.
    Хотя, конечно, кто я такой, чтобы судить о чужих кошмарах.
    Так, зритель из седьмого партерного ряда, косящийся с любопытством на затылки великих.

Comments

С удовольствием прочитала в долгожданной вечерней прохладе эту историю. Приятно-умно-заковыристо пишите. Хорошо с Вами.
Это Вам спасибо за прекрасный рассказ.
спасибо, а на заковырки больше жалуются, чем хвалят. усложнизмы, говорят....
Это те, кто не имеет силы приподнять чуть потяжелее...
первая часть очень классного рассказа меня сподвигала защитить Хрена, но во второй части всё встало на свои места.
да.всё так и было.
покалеченные поколения, покалеченные электрошоком совка судьбы.
ещё хотят Россию умом понять.
тут не понимать, тут сочуствовать надо.
Вы очень добры, спасибо. А сочувствовать сильным - или имитирующим силу - в мире еще не очень научились
нет, это не доброта.Вас интересно читать.

..да.не научились(
интересный рассказ :-)
я вот все пытаюсь вспомнить, кого из известных людей я мог увидеть-застать во Львове в 1974-1980х годах. Воспоминаний об учебе в школе на ул. Коперника (она до сих пор Коперника?) вообще-то много...
ну ярмольник, куценко, маринина?... башмет жил на листа (за углом), его отец там живет до сих пор... виктюк.
про Маринину и не знал, что она из знакомых мест. А видя Куценко все время ловил себя на том, что знакомая внешность -может, и видел когда-то живьем на улицах. Да, со времен Станислава Ежи Леца больших оригиналов ума во Львове, кажется, не приживалось.
увы-увы :-(
браво.
gracia
Очень интересно, спасибо! А я Хренникова не узнала бы в лицо, он у меня как то совсем уж с бюрократией ассоцировался, вот и не интересен был, может и незаслуженно, не знаю..
я его по музлитературе изучал в музыкальной школе, запомнился