?

Log in

No account? Create an account

На перемене

Знакомый рассказывал:
Чтобы почувствовать себя полководцем, не нужно двигать туда-сюда дивизии и губить живую и железную силу. Достаточно поработать координатором в нью-йоркской школе для старшеклассников, хайскул. Куда там Наполеону с Вашингтоном! У них были поля и перелески. А у меня – тесное зданьице периода Великой Депрессии. Распланированное на неспешное пригородное обучение. Вот попередвигай каждый день из крошечного класса в крошечный класс по тесным коридорчикам четыре тысячи человек без поножовщины и передозировки, тогда и зови себя полководцем.

Чтобы почувствовать себя режиссером, не нужно ставить шедевральные спектакли. Достаточно научить актеров быстро проследовывать в одном направлении, к выходу. Куда там Станиславскому с Немировичем-Данченко! У них хотя бы была вешалка, с которой начинался их театр. В моем театре вешалок нет, а начинается он с выхода. Есть урок – проходи, нет урока – добро пожаловать на улицу, где мы за тебя уже не отвечаем. Широко открытый выходной проход – ключ к успеху любой школы.
Ну, и гением архитектуры, Корбюзье или Гери, тоже запросто себя почувствовать в простой нью-йоркской хайскул. Тоже мне, архитекторы, начудили на ватмане, и уже почитают себя великими. А вот ты просочетай тюремный дизайн с образовательным процессом, ненавязчиво и элегантно перегороди здание решетками и вооруженной охраной так, чтобы никто никого не порезал, и при этом архитектурное решение продолжало оставлять впечатление образовательной институции, а не тюряги строго режима, тогда и зови себя зодчим.
Но главная и неразрешимая проблема школы – не в том, что ученики приносят огнестрельное оружие, употребляют наркотики и не употребляют презервативы.
А в том, что ученики едят. К сожалению. Если распределить потоки и упихать толпы по классам умелой руке еще как-то удается, то удержать вавилонщину в столовой под силу разве что спецназу.
Сложность в том, что если во время и между уроками чуть что – быстро приглашаем бузутеров к  выходу, то из столовой – наоборот, по правилам никого до окончания трапезы выпускать нельзя, ну разве что только в случае медицинской неотложности или нужды в аресте.
Все, что возможно – это побыстрее гасить пожары по мере возгорания. Вручную, голосом.
Но поди знай, где, когда и  кем, а главное – поди успей.
Вот однажды слышу крики. К счастью, женские, значит, крупного кровопролития не ожидается. К несчастью, женские, потому что их сестру поди разними, не говоря уже о том, чтобы тронь без последующего засуда за сексуальный харасмент.
Проталкиваюсь.
Единственная профрадость – каждый день новые лица. Потому что вокруг четыре тысячи физий, не считая дикой педагогической дивизии, каждую не упомнишь.
Стоит крупная пожившая тетка, хотя все еще молодая – и орет на цыплюшку-заморыша, по виду первогодницу, перепуганную, но с когтишками.
- Ты подумай своей головой, а не сама знаешь, каким органом! Ты что делаешь, а? Где твоя голова? Не вижу!
Цыпленок только шепчет:
- Отойдите от меня! Не кричите на меня!
- Я тебяс кем застукала в процессе поцелуя? С охранником Педро! А ты, что ли, вчера родилась и не знаешь, какой Педро всем известный шмякодрюк?
Сразу видно – педагог со стажем. Умеет найти общий язык и проникнуть в мозг ученицы.
- Что вам от меня надо? – скрипит заморыш.
- Ладно, из Педро охранник как из меня госсекретарь Соединенных Штатов, - вещает тетка. – Ладно, он продает шмурь ученикам на переменах и во время уроков. Ладно, он не в силах удержать свой аппарат размножения на месте и тискает школьниц направо и налево, если и не конкретно их ага, и ты, кстати, туда же. Он ведь еще и...
Тетка начинает плакать.
- Что с вами? – пугается цыпленок.
- Всему виной проклятый профсоюз, - всхлипывает тетка. – Если бы не профсоюз, штанины этого Педро в нашей школы бы не заподметалось. А с профсоюзом его хрен уволишь, кроме как по статье. А кому нужен скандал? Вот он и работает, гадюченыш. И самое ужасное в этом ужасном Педро, которого ты, дорогуша, на моих контактных линзах заслюнявила – это то, что он мой жених!
- Как? – вскрикивает цыпленок.
- Ага, - скорбно подтверждает тетка. – Фиансе Хуанович. Свадьбу на лето планируем. А куда деваться? Любовь – не спички, с ней не поиграешь. Полыхнула – Каюк Хусейнович.
- О, боже... – шепчет цыпленок – и глядит на визавишину с некоторым ядом. – Вы же должны одуматься! Или хотя бы подумать, прежде чем. Желательно головой, а не сами знаете, каким органом!
И тут происходит вторая часть марлезонского балета, куда более динамичная и кровообещающая. Тетка, воровато оглянувшись, вцепляется в цыпленочьи волосы и, намотав их на кулах, начинает их как бы приводит в порядок и оглаживать, по ходу экзекуции приговаривая:
- На любовь покусилась? От святого чувства отговариваешь? А сама что с Педро, макраме занималась?
Ну, тут самое время мне вмешаться. Как мужской силе и координатору.
Оттаскиваю первым делом педагогиню, она быстрее должна вспомнить о государственной пенсии, которой может вот-вот лишиться, и одуматься.
- Утигомонтесь, уважаемая, - советую шепотом. – И немедленно покиньте, пожалуйста, территорию кафетерия, пока вас крупно не опознали. Зайдите  учительскую, при марафетьтесь, составьте план уроков на следующий семестр.
Тетка смотрит на меня, как на марсианина в женском сортире.
- Вы чего, мистер координатор, - уточняет, - вы с ума рехнулись и с панталыку спятили?
- Уже давно, дорогуша, - признаюсь.
- Мне же запрещено покидать территорию кафетерия! – кричит на меня тетка. -  Вы что, правил не знаете? Я же всего-навсего ученица девятого класса!
И показывает мне пропуск. С номером и правда ага.
Я сконфуженно приглядываюсь, пытаясь определить год рождения одиннадцатиклассницы. Черт их разберет.
Место работы надо менять, но аукнулась тогда государственная пенсия. Крюк судьбы, с которого уже не соскочишь.
Отбредаю, стараясь не привлекать внимания, к двери.
И тут на меня наезжает педро-пострадавший цыпленок. Аппетит, видать, пропал, хочется на долгожданную улицу.
- Вы куда? – преграждаю путь. – Вам не положено покидать кафетерию до окончания ланча!
- Да выпустите же меня! – плачет цыпленок, тыча мне в лицо пропуском. – Я же тут – учительница одиннадцатых классов!
А вы говорите – Наполен, Станиславский, Корбюзье. Что они понимали в жизни, эти унылые фрики, специалисты узкого профиля? Да ничего. Потому что чтобы понять главное в этой жизни, а именно то, что в ней ничего понять невозможно, надо просто хоть разок спуститься в кафетерий нью-йоркской хайскул во время обеденной перемены.

Comments

Вы сценарий для сериала не думали написать? Можете озолотиться :).
вот что-то не видать предлагантов, одни отверганты