?

Log in

No account? Create an account

Музыкальный слух

Знакомый рассказывал:
Китайский язык, доложу я, это вам не инкрустированный канделябр на рояле. Да и рисовая водка – не соната Шопена.
Все, что исходит из Китая, в него же и входит. По традиции. Обратно и бесследно. Какая там Великая Китайская Стена, жалкая придумка средневековья, хотя и видимая из космоса. Настоящая и невидимая великая китайская стена – это китайский язык, который смело сравню с булькающим борщом на медленном огне. Когда этот борщ будет готов, и что он испаряет в процессе – неведомо. И то же самое проделывает она же рисовая водка, которая вместо того, чтобы распахивать шлюзы общения, как, например, честная и прямая русская водка, наоборот эти шлюзы плотно захлопывает методом удара внутрь лба и паралича языкового мускула, ни слова после нее ни вымычишь.
Все китайское, оно вроде как выходит из Китая, но после уплаты якобы скидочной цены безвозвмездно ломается, рвется и возвращается обратно в метафорический туман над Янцзы, которому неведомо с какой именно травы радовался известный питерский буддист.

Особенно же непроницаем Китай, если твой напарник по бизнес-командировке – непробиваемый корпоративный Буратино. То есть, внутрешкафный китаец, только интеллектуальный плод не династии Мин, а династии Рокфеллеров и бородача Бернанке.
Я своего кореша прозвал Буратиной, потому что уж больно он был деревянный. Где же, как не в командировке в завеликостенную пропадаловку, казалось бы, сгуститься сближению душ, сплочению воспоминаний и братообразующему похмелью. Отнюдь. Мой коллега-взращенец словно носил под рубашкой еще один невидимый костюм, пуленепробиваемый и словонеприницаемый. Словно бы родила его мама не в мешочке, а уже при корпоративном галстуке и пиджаке, до того он был весь по-чеховски в футляре, только шибко себе на уме и умный.
Споеж Буратины удался только наполовину, то есть я сам себя удачно спаивал, а о Буратину только оббивал метафорические и буквальные стаканы. На разговоры даже о футболе он откликался кругло, словно сам был мяч. Китайских девушек шарахался, как адовок. Охотно бубнил про финансовые результаты корпоративных кварталок с ноевых времен, но меня эта тема не звала вдаль.
- Что же ты за человек такой, - не выдерживал я каждый раз в финале командировочного вечера, уже основательно ознакомившись с культурой потребления очередного сорта рисовки. – Что у тебя внутри интересного, кроме неинтересного? Что тебя, Буратино, зажигает и грозит сжечь до головешки?
Буратино лишь застенчиво лыбился. Я знал, что его грело-зажигало. Ему очень хотелось стать вице-президентом. Ничего после, кроме или вокруг.
Командировка, словом, выдалась пресной, негульбивой, расстроежной. Да еще в последний день я бумажник потерял – а может, и вытащили из кармана представители многотысячелетней культуры.
Но рассказ не о командировке, рассказ о тумане над Янцы.
Бывают моменты в жизни, не знаю, как у остальных, когда вдруг и ух ты. И даже на трезвую голову. Длятся секунду-другую. Словно бы идешь по улочке, по которой шлендаешь каждый день много лет. Но вдруг сворачиваешь в случайный переулок и через него выходишь к вроде бы давно знакомому. Но мир вдруг поворачивается неожиданным боком, хотя и показывает приевшееся. И ты вздрагиваешь куском белка, только что зашвырнутым с Марса на новую планету, и вся работа узнавания-выживания снова впереди, а вокруг сплошь какая-то новая непонятка. Через секунду-другую, конечно, очучиваешься в обратно и очухиваешься, пришпиливаешь себя к привычной системе координат. Но это мимолетное удивление, эта сырость янцызского тумана в ноздрях придает остатку жизни какой-никакой бодрости.
Неудивительно, что по итогам командировки у нас кончились шелудивые китайские деньги. А доллары я давно пропил. А бумажник с коропоративной кредиткой тютюншнулся. Метания души и поиск душевности заграницей – дело хлопотное, растеряшное. Не в этом суть. А в том, что корпоративная кикимора-секретарша, будь она неладна, поселила нас в целях экономии не в какой-нибудь цивилизованный шератон, а в полубуквальную чайхану. И даже не в этом суть. Спасение-то было рядом и вот-вот, в Гонк Конге. Там вроде бы хоть кто-то говорил по-английсий. Там уже были назначены новые переговоры, томился простынями приличный отель и ждала кредитка из местного филиала корпорации. Только бы долететь туда вовремя из Пекина, успеть на судьбоносные переговоры и открыть новый расходный счет. Но вот с этим как-раз и вырисовывался жуткий китайский иероглиф.
Такси нам с Буратиной чайхана вызвала, даже помогла погрузиться и отъехать, когда вдруг через сто метров ребром встал неожиданный, хотя и вполне ожидаемый вопрос – куда ехать?
- Аэропорт! – кричали мы неунывающему таксисту на пятидесяти языках мира, кроме, разумеется, кантоно-мандаринского. – Эапорт! Аэропуэрто!
Радушный таксюшник оказался ни в зуб ногой, хотя хотелось именно так ему и заехать. Кто их знает, китайских таксистов, из какой провинции тьмагрязьдрянь они вдруг понаехали, почему именно сегодня сели впервые за руль дядюшкиной телеги, и что понимали о жизни вокруг.
А мы на гонк-конгский рейс не просто опаздывали – уже, считай, опоздали, и могли успеть только превышая скорость и тютелька-в-тютельку.
С одной стороны, конечно, не в пустыне Гоби у миража мы застряли. От жажды бы не передохли. С другой – нет денег и обидно. Да и поди объясни начальству суть и предысторию. Так и в командировку больше не пошлют, и вице-президентом никогда не станешь.
Съехали на хайвейный бордюр и занимаемся орежом и расставлением рук. Взрослые люди, между прочим. Один из нас вообще – все еще без пяти минут вице-президент, хотя уже может, и не без пяти минут, а под большим вопросом.
Только даже пяти минут у нас уже нетути.
Китаезец смотрит на нас, как на идиотов, радостно пугается, изображает плечами усердие, ничего не понимает.
Радива к понятливому диспетчеру у китайского водилы не в наличии.
Мы с Буратиной, делать нечего, расставили руки и с криками «жу-жу» и «джиш-джиш» стали вращаться по салону, то заходя на посадку, то снова взлетая.
Казалось бы, куда уже понятнее.
Но китайский таксист лишь еще больше пугается, продлолжает булькать борщом и не врубается,  на газ не давит.
Словом, полный диссонансный когнитив и нестыковка филологий.
А минуты бегут.
Стали писать на обрывках в надежде, что водила международно грамотный.
Куда там.
Казалось бы, куда еще людям надо из отеля с чемоданами, если не в аэропуэрто? А вот поди ж ты. И как объяснить – непонятно.
Нарисовали самолет, целую эскадрилью. Нормандию-Неман, ага.
Не врубается.
А гонк-конгский лайнер уже, кажется, над нами и пролетает, прощально машет крылом, в том числе и карьере Буратино.
Что делать? Куда бежать, на хайвей? Задушить таксиста – но потом все равно – куда ехать?
И вдруг, когда, казалось бы, все уже потеряно, корпоративная ряха Буратино прорастает трещинами, которые складываются в сложный узор глубокомысленной муки.
И стрясаеся тот самый момент неузнавания узнаваемого, отстранеж и удивиловка. Туман над Янцзы застилает салон антилопы гну. Аж стекла запотевают.
Мой Буратино меняет треснувшую бурячную корпоративную харю на полностью безумную. Жестом просит – «ша, товарищи!». Бьет сначала меня по орущему затылку, потом борщу придавливает ртище ладонью-крышкой. Добивается относительной тишины. Только урчание нашего лайнера в близком небе, кажется, доносится откуда-то сбоку.
Буратино приподнимается в кресле, еще раз меняет харю, сей раз на практически китайскую. Разрез глаз ущеляется, уши вытарщиваются с разом потощевшей шеи.
Мы с таксоглухонемым таращимся на коллегу в предлетальном изнеможении нервов.
И тут Буратино, рабухмачив ртище, вдруг выкрикивает только что зарезанным петушком фразу следующего глубокомысленного содержания:
- Имбульсяки силякиси, мивуки саляси атятюк!!!
И в изнеможении валится обратно в кресло.
Кукушнулся, смекаю, мой товарищ по китайскому несчастью на почве языкового барьера и непролазной глубины китайской культуры.
Но дальше происходят еще более невероятные процессы.
Китайский таксист замирает в экстазе. Рассияивается красным солнышком. Мелко кивает дятлом, набредшим на пекин божьих коровок. Заводит уже заведенный мотор. И, съехав на хайвей, мчит в ему одному известном направлении.
Видимо, к дурдому, куда же еще.
- Ты чо сказал-то, человек в футляре? – спрашиваю у Буратино.
А тот лишь таращится на меня глазами человека, которые далеко не здесь:
- Понятия не имею...
Ага, смекаю. Новый мир расстилается передо мной. Край передовой китайской науки. Люди вокруг начинаюют говорить что-то, а что именно – сами не в курсе.
- То есть, что ты сказал – ты не знаешь. Но человек, который ничего не понимает, тебя вдруг понял. Все логично. И куда же нас повез сусанин-сан по твоей травелосити? – шепчу.
Буратино лишь мелко дышит.
Водила наш поворачиватся, уточняет что-то бульканием.
Буратино снова напрягается – и снова выдает фонетически последовательный набор звуков:
- Имбульсяки силякиси, мивуки саляси атятюк!!!
- Ты что сказал-то, Буратино? – ору шепотом.
- Понимаешь, - едва не плачет от радостного ужаса Буратино. – У меня же – музыкальный слух!
- Ага, - говорю. – Спасибо. Это все объясняет. Премного благодарен.
- Меня даже в консерваторию прочили. На класс дирижера симфонической музыки! – кричит Буратино.
- Значит, не совсем ты пропащий корпоративный органчик, - киваю я. – Похоже, и у тебя была жизнь, съеденная ныне начальством. В музыкальную сферу ты потуживался, или еще куда, как все нормальные ненормальные, не в галстуке родился. Но какое это имеет отношение к пекинским реалиям наемного транспорта?
- Мы когда прилетели, я своим музыкальным слухом первым делом обратил внимание в аэропорту на экзотическую мелодику китайской речи. А речь лилась из громкоговорителя. Девушка объявляла очередной прилет. Или улет. Почем я знаю, что именно? Я только уловил ухом звуковой ряд и тембры. И вот сейчас воспроизвел их таксисту. И он, похоже – понял!
- То есть, ты, самоцвет ты наш, фактически ему голосом девушки из аэропорта объявил что-то вроде – Самолет из Шанхая заходит на посадку с опозданием на полчаса, встречающих просим пройти к воротам номер пятнацать?
- Ну, да...
Не успеваю я продумать, каким образом вязать свихнувшегося Буратину в случае вполне возможной эскалации насилия в салоне, как на дорожном знаке появляется силуэт самолета со стрелкой.
И наш эйнштейн таксишной науки ему прилежно следует.
Вскоре уже и башня авиадиспетчеров грибится на горизонте.
И на гонк-конгский самолет мы успеваем тютелька-в-тютельку.
И Буратино через полгода становится вице-президентом.
А вы говорите, что мирозданье непознаваемо, вселенная абсурдна, и хаос времени и пространства рисует иегролифы, в которых сам саваоф пятку сломит.
Нет, во всем можно потихоньку разобраться.
Нужно только не растерять дар, завалявшийся из детства. Музыкальный слух.

Comments

Только проблема в том, что в пекинском Шоуду три терминала, и они довольно далеко друг от друга:)
видимо, нашли в районе аэропорта международноговорящего, мир не без полиглотов
Я уже два года бок о бок сижу, но кроме шиши ничего не выучила. Смеялась как всегда взахлеб
так это, наверное, как с русским словом б... - его знаешь, считай пол-языка уже выучил
Вицин-презиком? А мог бы стать переводчиком китайских органчиков...
переводить их через майдан - замаешься
Прекрасный рассказ! Я только сисие научилась по-китайски (а кругом их много!), сын с китайской женой летают в Китай часто, и ему ужасно нравится Шанхай, но подозреваю, что без китайской жены он бы там не выжил :)
с милой рай и в Шанхае, интересное решение
какая чудесная история)
гранмерсиюшки
Круто!
ну так, а то!