?

Log in

No account? Create an account

Кто успел


Удачно получилось – едва ураган Эрнесто отбуянил, во встроенном шкафу под уроненной утюгальной  доской вдруг нашлась невесть как закатившаяся туда все еще полнорадостная бутылка мезкалы с малахольно-сувенирным червяком внутри.

Оставалось устаканить, где же отпраздновать героическое пересидение утаенной туроператором стихии - и оказать уважение национальному мексиканскому спотыкачу из серцевины агавы, конкуренту текиле.

Гостиничная камерка и закоулки мавританского стиля за время урагана сталепромышленнику Кожемякину опротивели. Пальмовые леса всевключавшей территории были уже исползаны, да и Эрнесто их прожевал, превратил в фактическое болото.

Пляжа не осталось, только чавкающая тропка грязи вилась вдоль защитившей-таки отель стены.

Окрестные гольфовые полянки с некогда павлинами лежали в куще-пальмовых воронках-руинах. О судьбе павлинов не хотелось даже думать.


- А руины же, настоящие! – вдруг воодушевился Кожемякин, истосковавшийся по физкультуре. -  Им же ничего, потому что они уже и дальше некуда. Руинов в руины не перепревратить! Вечность – это такой ураган, который не передрожишь в стенах. Но уж что осталось, то осталось. Опять же, я на архитектурных памятниках не часто терял азы личности, а тут такой случай!

Телосмотритель Васятка, правда, заопасался, что на культовых развалинах древнего народа майя могут засадничать гадюки или еще какая мертвечинная гадость, недаром местность назвали Эль Рей, по имени откопанного там древнего скелета , предположительно майского короля-эль рея.

- Небось, размыло раскопки, по костям захрустим, - сомневался Васятка. – А они эзотерических проклятий наваляют из натуральной вредности. И получимся мы с вами вещие олеги согласно русско-эфиопскому поэту. Вы гадючный яд отсасывать из раны умеете?

Васятка, ясный пейзаж, за ураганную тоску не успевал протрезвевать перед тем, как захмелевать заново. Вот и поехал чуток рецепторами согласно математике геометрических прогрессий.

- Гадюки у нас в средней полосе водятся. А у них, кроме игуан, никакой мерзятины, - доложил обстановку по  фауне Кожемякин, расспросив на пальцах местных и решительно звякнув песо на общественный автобус. – А рептилию еще надо умудриться так додразнить, чтобы она на тебя покусилась. Закусь в торбу – и поехали!

Руины оказались открыты, даже палапу от возобновившегося пекла кое-как нахлобучили на покосившиеся столбы, обрудовали заново присяд отдыха.

- Вон и бабец подтягивается, - обрадовался Кожемякин, откупоривая. – Чистая свистопляска духа после метеорологической чумы!

- Хаем дую в дуду! – приветливо кивнул иностранкам Васятка.

- Буэнос диас, – равнодушно завежливили соседки по спасительной тени.

- Парле ву зи дойч? - не унимался Васятка. – Шпрехен франсэ?

- Их бин велл, - отозвалась та, что с талией.

Подруга ее лишь запечатлевала детали фотоаппаратом по окружности, что та разведчица.

- Из какой же голландии ядренки шпрехают? – лингвистически иссяк Васятка. – Жаль новый язык вытесняет в моем мамаборде предыдущий, и нынче кроме арубского слабо какой помню...

Дамы  вдруг деловито закопошились на дальней лавочке в бесплатных отельных мешках, замысленных для постирушечных хламид.

- Видать, закисли в буре, по пикничку затоскоквочило, - посочувствовал Кожемякин. – Жаль, что тембрами не владеют, а то бы составили бы компаняж.

Отдыханты уже было отчпокнул мезкалу и настроились на философскую волну размышлений, как Васятка локотнул хозяина в печень.

- Сеют? – ужаснулся порученец. – Юнатки?

Странные соседки и правда начали вдруг крошить тортиллы из мешков – и разбрасывать их веером по оранжевой траве.

- Целый всевключеческий буфет нанесли! А ведь объявление на входе висело, с просьбой не тревожить пока еще живой мир руин, - недовольно засопел Кожемякин. – Девушки, видать, совсем неграмотные...

К палапе тотчас деликатно заподшуршивали из щелей-теней мшистые игуаны.

- Так они драконов прикармливают! – истерично осклабился Васятка. – На забив? Для бургеров или обрядов вуду? А мачеты в бриджах попрятали? Или душить мини-динозавров петлями будут?

- Ты лучше переобрати внимание на метафизические пласты, - упрямо заразогревал мысль перед тем, как ее потерять в мезкальных парах, Кожемякин. - Тьфу с ними, с бабами. Поговорим о чем-то еще более жизнеутвердающем. Например о смерти.

Фотоштирлиц даже залезла на лавку, расширяя фокус съемки игуанного мира.

- И чего она в этих рептилиях нашла, - обиделся Васятка. – Мы куда импозантнее.

- Вот они, майи-июни, - раздумчивил Кожемякин. - Ладно, до колеса не дотумкали, бывает. Хотя в области архитектуры камня и наблюдения за огоньками звезд, видать, наигуанились. Но почему мы о них так толком ничего и не знаем?

- Пни мы потому что мшисто-лишайные, - предположил Васятка, с опаской косясь на растущее рядом стадо. – Даже с зарубежными колдуньями не можем найти языка для хихишек, до того ленивы и нелюбопытны среди дураков и дорог. Такая уж наша планида – собачиться друг с другом в невежестве инстинктов на окраине цивилизации. Даже инженер Попов, как выясняется, радио не изобрел, не говоря уже о законе сохранения вещества, о котором сынок Петра Первого Ломоносов и не догадывался...

- Только кратковеликая русская литература нас извиняет и держит в семье народов какой-никакой левой родней! - просиял Кожемякин. – А у июлей ее не было! Буквы августы местные не придумали, так заняты были резней. Да и на жаре этой, оно конечно, не до каллиграфии иероглифов. Вот и сгинули сентябри без историй и анекдотов, даже не пискнув в тоннеле мирозданья! Полная тишина, и вот только руины с игуаинами на них.

Зверюг и правда уже накорячилось на корм с две дюжины, какой уж тут размяк души и распив национальной мексиканской влаги.

Васятка начал выказывать симптомы игуанофобии.

- Ща набросятся, шмыдры хвостатые, - с беззащитной улыбкой забормотал он, утянув ноги на лавку. - И сожрут нас стаей. Они тут на мертвецах жиреют, как выпить дать. Нас холоднокровные атакуют, ой, мамомулечка!

Внешность его, несмотря на жару, убледнилась, челюсть зафокстротила.

Кожемякин посомневался, устраивать ли международный ругач на фоне исторического процесса, но уж больно на Васятку было больно щуриться. 

- Не боитесь мистики и сглазу, девчата? – начал он хоть и по-русски, но дружелюбно, из-за логического поворота мысли. – Игуаны, по местным поверьям, вполне могут оказаться оборотнями и хранителями магий древности, при нужде обернуться  страшной всячиной или наложить мексиканский порчи!

Дамы лишь презрительно покосились на суеверников.

- Неприятно выцеживать приятность из ноосферы, когда ящеры чипсами хрустят у подошв, - пожаловался Кожемякин иностранкам в лобешники. – А ведь мы тут первые расположились. Андерстенд инглиш?

Дамы словно не слышали, продолжали сеятельно-кормительную детельность и фотосессию.

- Гоу эвэй, чикиты! – заистерил Васятка. – Мешаете русской душе развернуться и выпить, это же святотатство! Где же ваша драная европейская культура? Ви хира ферст! Но анималз!

Кожемякин, будучи мастером международных переговоров, решил унагляднить мысль. Подняв древний  булыжник, он крякнул и засандалилс его, с прикидом на рикошет, а то и на фиктивный реппер, по  самой крупной из игуан, по размерам уже почти собаке.

- Получай, Шарик, и от нас комсомольский привет! - злорадно пробормотал сталепромышленник. - В эфире – «Пионерская Зорька»!

- Алкаши! - вдруг взвизгнула тоже по-русски иностранные девушки. – Мужчины называются!  Уже с утра упились!  Как можно кидаться в животных, будты вы  они и есть?

Талиастая,  словно в назлошку, с жестким жестом, вытяхнула остатки тортил прямо на бородавчатую морду ничуть не пострадавшего от булыжника Шарика.

- Де-евушки! – счастливо охнул Кожемякин. – Так вы - наши? Среднеполосные? Или тоже с руин, только сэсэсэра? Аналогично с Трансаэро, прямым рейсом? Что же вы молчали, и только с игуанами общаетесь, когда тут рядом категорические земляки, согласно Чехову, глупеют без приятного женского общества?

Дамы на трель не откликнулись, только растрещали новый пакет с чипсами.

- Вы не думайте, что если у нас только одна бутылка на двоих, то мы без средствов и пропили кредитные карточки, - смущенно уточнил Кожемякин. – Просто ураган сплющил будки с наличностью, ни песо не снять со счетов. А в плане компании мы куда интереснее игуан!

- Они даже похожи, глянь, Тань, - фыркнула подруга, кивая но на полумертвого Васятку, то на деятельного Шарика.

В обликах игуанного царька и кожемякинского порученца и впрямь проскальзывало что-то общее, напряженно-моргучее.

- Сомневаюсь, Оль, насчет того, что эти интереснее,  - презрительно кивнула на земляков Тань. – Игуаны – вон какие хорошенькие кисочки. Они во время урагана пострадавше-оголодавшие. Пшел, вон, гад!

Кожемякин изумился было внезапной перемене на грубость, столь несвойственной русским туристкам. Но чуть расслепил глаза и смекнул, что посылали пока еще не его или Васятку, а как раз обнастырневшего Шарика.

Который оттеснял от корма игуан помельче, в частности, светло-серую, с рыжеватой подпалинкой, худосочинку, которой никак не удавалось из-за Шарика ухватить чипсу.

- Зверюга-то какой наглый, - засочувствовал Кожемякин сеятельницам в целях подлизаться. – Видать, местный президент, всех распугал и жрет один, не по-людски себя ведет! Дай Муму тоже похрумкать, гегемонист!

- Это только в дикой природе такой закон - кто успел – тот и съел! - с неожиданным внутреним жаром откликнулась Тань. – А мы для того и люди, чтобы внедрить моральный императив Канта. И милость к падшим призвать. Вон их сколько, худосочных, голодненьких!

- Так ведь они дикая природа, сами образуются, - радостно вступил в дискуссию Васятка, изучивший когда-то философию Канта в арубской тюрьме. – Еще неизвестно, что мудрее – оставить в покое или навязничать в чужом монастыре природы. Что бы там Иммануил ни утверждал.

-Зачем же наши достижения, если не помочь и не накормить ближнего? – настаивала Тань. - А этот драконище все жрет и жрет. Отойди, крокодил, кому говорю!

Шарик, видимо, понял речитатив, обиделся. Приподняв бородавчатую башку, недобро хрюкнул.

Оль жужукнула линзой и щелкнула его портрет крупным планом.

- Это мы запросто, это мы щас справедливку сбалансируем, - обрадованно перевел теоретическую дискуссию в практическое русло Кожемякин. – Все сляпаем по-людски, по- справедливости... Я же артиллерист запаса и предприниматель, мы его щас мортирным огнем усовестим...

Васятка уже протягивал хозяину элемент руин, вполне способный похоронить под собой Шарика и пару-другую оборзевших ящерных тонтон-макутов.

- Вы вообще закусываете, мужчины? – взвизгнули девушки.

- Поехали! – крикнул Гагариным Кожемякин, с натогой отдискоболив валун в направлении альфа-игуаны.

Ящер оказался проворный, успел уюркнуть.

Забравшись на чуть было не похоронившую его плиту, Шарик злобно нацелил бешеные глаза на Кожемякина, зашипел и правда гадюкой - и начал раскачивать мордой вверх-вниз, будто бы соглашаясь с собеседниками, да только с явноподлым подтекстом мысли.

- Опять руинами швыряются! Оставьте игуаночек в покое, зверобои! – вскочили девушки. – Вы нам фотосессию и кормление животных нарушаете! Как вам не вообще! Ужас! От вас таких даже на Трансаэро не скроешься!

Кожемякин начал было обдумывал следующий маневр мысли, да Васятки заскулил:

- Руины обширые, далась нам эта палапа с девушками, которым наураганило на  головы. Вон под пирамидой можно выпить, или на. Все равно нам тут уже культурно не напакостить, ну их, они Канта перевирают!

- Трансаэро кого только не привозит, кошмар! – не угоманивались дамы. – И вообще - эта наша палапа, мы тут уже две недели животных кормим! И весь ураган переживали, как они тут, бедненькие! Найдите себе канаву и в ней и валяйтесь, мужчины!

- Не станцевалось у нас, видать, мармезонского балету, - разочарованно подытожил, поднимаясь, Кожемякин.

И вот, когда уже пол-бутылки мезкалы было неторопливо углотано в тени удаленной, стесанной веками пирамидки. Когда Кожемякин с Васяткой детально обсудили план открытия игуанофермы в Пуэрто-Рико, где завезенных в качестве сувениров игуан расплодилось, как кроликов, потому что никто их не ел, даже пуэрто-американцы – в отличие, скажем, от панамце-никарагуанцев и всей Юго-Восточной Азии. Когда Кожемякин развил наблюдение о  тщете фотоискусства, которое есть самое ленивое, основанное на усилии одного лишь щелчка, из всех искусств. Когда, наконец, Кожемякину стали проступать в узорах кладки обещания иероглифов сгинувшей цивилизации –и он даже начал прочитывать удивительные истории из жизни сгинувших местных. Вот тогда-то перед ними из-за пирамидного угла вдруги  выкособочилась перекошенная от бровей до подбородка Оль.

С виду она улыбалась, хотя вроде как и рыдала. В глазах ее бушевала Траффальгарская битва, чистая Цусима. Излагала она что-то на древнем языке, точно заколдованная. Но не том, на котором читал камни Кожемякин, потому что ничеготулечки было не понять.

- Та..ты... кус... жа...- бормотала мастерица фотоискусства.

- Тепловой удар испытали? – растерялись-обрадовались мужчины. – Насильник из норы выполз? Чумчулапу увидели, девушки?

- По... не... мама... – настаивала Оль, судорожничая виском в сторону палапы.

- С матерью терезой что-то скособочилось, - догадался Кожемякин, падая с пирамиды.

Тань и сама уже подшагивала вдалеке, развязно расшвыривая бедра.

- Странная перемена метафорического сердца случилась у психических девушек, - насторожился Кожемякин. – Оно и правда, похоже, склонно к измене. И к перемене. Как ветер майев...

От фотографши толку было мало, речевыми искусствами визуалистка владела слабо. Кожемякин забрал фотоаппарат и нажжужжал фокус.

- Нашла чего-то, в руке несет, - сообщил он Васятке. – Еще одного эльрея, что ли, раскопали? Фрагмент тела?

Оль всхлипнула и ультрасонически завизжала.

- Не, это не майй, - и без линзы нащурил правду Васятку. - Шарика почему-то несет. Перекормила, что ли?

- На кой ляд? Побратались?  - изумился  Кожемякин. –Лечит тварь не будем! Что бы ей моя плита ни оттдавила!

- Может, зажарить требуется, - предположил Васятка. – Уж больно аппетитно висит, не дрыгается.

Тань наконец выросла перед мужчинами - и, застонав, тяжкоусильно  приподняла руку с игуаной на ней.

- Ишь оно, - повиноватилась она.

- Иммигрировать Шарика в Россию решили? – развивал гипотезы Кожемякин. - Вместо дамы с собачкой сделаться дамой с игуаной захотели? Так ведь без чистого чувства все равно никакой судьбы не высечешь, да и погранцы не пропустят. Хотя, конечно, смотря какая взятка...

- Вцепилось. И не, - с ядовитой улыбкой пожаловалась Тань, опускаясь на ступень. – Есть идеи, цари природы?

- Чипсы не поделили? – посочувствовал Кожемякин.

- И-за них и... – теряя силы,  прошептала Таня. – Стала. Отгонять сволочь. От бедной Муму. И прочего бесправного игуанного пролетариата. Согласно Канту. Оно кивало. А потом – хвать руку дающего!

- Надо знать, кому давать! – вдруг, расхохотавшись, безумно выкрикнула Оль.

- Вы случайно не умеете, мужчины, игуан отцеплять от тела? – умоляюще подняла поволочные Тань.

Кожемякин задумался. Поглядел в яростные зрачки Шарика, мертво сцепившего челюсти на мякоти таниной руки.

И снова, применяя накомленный опыт, шандарахнул тварь каменюкой.

Та только злобно зыркнула на сталепромышенника, поерзала и укрепилась на девушке.

- Говорил же – оставить надо живую природу в покое, сама ужрется! – запричитал Васятка.

Кожемякин подергал тварь за лысый крысиный хвост. Рванул сильнее.

Таня закричала от боли.

- Еще и слюной ядовитой доостравит, - авторитетно пообещал Васятка. – Оно так охотится – укусит и ждет, пока укушант подохнет.

- Не, яд слюны - это у варанов на Галапагосах, - приободрил девушек Кожмемякин. – А тут надо интеллектом брать.

И снова двинул Шарика по ребрам булыжником.

Тань и игуана застонали.

- Ситуюшина... - подрастерялся Кожемякин.

Шарик зашипел и еще крепче впился клыками в сердцедушевную девушку, возможно, прокусил руку насквозь.

- Жертва сознание теряет, - предупредил Васятка, тормоша затылок жертвы. – Жара, понятное дело...

И тут Кожемякина осенило.

- А давай, как цивизизованные твари, - предложил он бешеному зрачку Шарика. – Заключим мирный варшавский договор в хельскинки. Бери шинель, пошли домой. Все-таки, мы, хоть и на разных ступенях пирамиды вечности, а оба вершины космической химии.

Шарик, казалось, прислушался. Он, возможно, и сам уже пытался придумать достойный выход из конундрума.

- Толку от вас, - рванулась к выходу Оль. – Скорую помощь местную надо вызывать. Хотя она, конечно, появится не скоро. И хрен поможет.

- Если грубая сила не работает, достигаем цели путем переговоров, - озвучил аксиому менеджмента Кожемякин, потряхивая мезкалой перед мокрой мордой Шарика. – Вот, дружок-каштанка, от чистого сердца. Выпьем на бундершафт, игуан петрович?

- С сумасшедшими связались, вот непруха, - застонала Оль.

- У кого игуана на локте висит, у меня? – обиделся Кожемякин.

И решительно кивнул Васятке:

- Держи морду! Да не девушки, а динозавра!

- Вы и впямь выпивать с игуаной собрались? – завизжала Оль.

А Тань, деликатно улыбнувшись, закатила обездоневшие очи и отвалилась к пирамидной стене, от дополнительного ужаса потеряла остатки сознания.

Какое-то смутное воспоминание подсказывало Кожемякину, что он на верном пути. Злорадно ухмальнувшись испуганному игуанному зрачку, он отпил из горла, прицелил бутылку.

- Дружба-фройндшафт, - проколыбельничал он Шарику.

И – щедро заполивал мезкалу прямиком в мертвый, нерасщелкиваемый прикус.

Тань, не возвобновляя сознания, вскрикнула и ерзанула от свежей боли.

Шарик гневно заурчал.

- Теквилу предпочитаешь? – завинился Кожемякин. – Да, у мезкалки дымный привкус, горчит зелье. Но ты уж не обессудь,не гурманничай...

В глотке Шарика забулькано, в нозрищах зашипело. Он затанцевал, вися, пытаясь избегнуть споя.

Но Кожемякин не убавлял упрямой струи.

Наконец мекала не иссякла. Только декоративно-донный червяк забился о стекло.

Возможно, Шарик и сам был бы уже рад разомкнуть челюсть. Да раззявил он ее так широко, что ему уже не хватало растяга мускулов, чтобы высвободить зубаж и челюсть ззявить.

- Не сработала мезкалотерапия, - ужаснуся Кожемякин, дотряхивая в пасть Шарика последнюю каплю.

Но тут чудовище, захрипев,каким-то чудобоком выдрало из девушки один клычок, другой, пятый – и, яростно шипя, рухнуло на истесанные вечностью камни.

Наготовный Васятка ушпандорил представителя фауны дрыном.  Шарик взлетел над суетой и приземлился уже в отдаленной траве, где и, отчаянно урча и, видимо, призываяя к возмездию своих игуанных богов, отшмыгнул в ящерный подземно-вьетконговский туннеляж.

Укусожертва слабо пошевелилась.

- Надо отсасывать яд! – крикнул деятельный Васятка, отбросив дрын и таращась на пенную рану. – Девушку иначе не спасти!

- Это же не вараны, митрофанушка... – безутешно напомнил Кожемякин.

Но Васятка уже, поплевав на траву, героически коленопреклонился и нацелился спасательными губищами к руке все еще глубокообморочной Тань.

- А претворяйте в жизнь, хуже не будет, - разрешила как бы опекунша тела Оль.

Васятка, поерзав, ловко прилепил раскатанную отсасывательную арматуру к ране. Но тут Тань, возможно, почувствовав новое неладное , распахнула зеркала души.

Обнаружив вмест игуаны вцепившегося в руку Васятку, в ту минуту вновь удивительно запоходившего на Шарика, она, возможно,  подумала невесть что, потому что взвизгнула:

- Оборотень!

И перед тем, как от теософического ужаса потерять повторное сознание, в рефлективной женской самообороне успела угораздить Васятку щиколоткой между ног.

Полежав на боку и повыв, Васятка ожил, не растеряв спасательного пыла.

- Надо хотя бы ужечь рану, - предложил он, кивнув на донный расплеск мезкалы.

- Это давай, - бессильно согласился очумелый Кожемякин.

Васятки нацелил горлышко, подразгладил укус и тряхнул емкостью, изгоняя отстатки.

Видимо, от новых укусоощущений, Тань опять слабо ожила.

Увидела жирную декоративную гусеницу, вытряхнутую неутомимым Васяткой из бутылки на рану и теперь, от дерганий руки, как бы еще и ерзающей по ране.

Заорала так, что с кривых низеньких дерев посыпались недозрелые орехо-бутоны:

Стряхнув гусеницу в траву, она схватила мезкальную емкость за горлышко.

И, размахнувшись, как смогла, соприкоснула бутыль с безмятжно-угодливым  теменем Васятки.

Теперь перед Кожемякиным и Оль в тени развалин пирамиды маяйя лежали два безжизненных тела.

- Красиво смотрятся рядом, - невольно поддался эстетической жилке Кожемякин. – Несмотря на трагизм положения.

Оль покорно щелкнула цуциков на фотку. С каждой минутой она выглядела все невсебешнее.

- Вы как относитесь, девушка, к экранному творчеству актрисы Наташи Ричардсон? – попытался отрезвить ее разуменой беседой Кожемякин.   –Тут вот какое случилось дело, когда она сбилась с лыжной трассы на горном склоне. И ударилась головой о камень. Сначала чувствовала себя отлично, и даже смеялась. А через час впала в кому. И вскоре ее пришлось отключить от электропитания. Так что я очень беспокоюсь насчет травмы головы моего порученца...

Васятка, словно подверждая мучение, слабо застонал.

Оль почему-то нашарила в траве каменюку.

-  Продолжать олимпийские виды спорта не надо, - взмолился Кожемякин. – Никаких метаний и насилия... Давайте лучше займемся мирным переносом тяжестей в тень. Вид мучения не олимпиадный, но куда деваться. Вы за ноги беритесь, а я – за плечи...

Темя Васятки и руку Тань мексиканский эскулап зашил, можно сказать, одной ниткой.

Так и пролежали Тань и Васятка рядышком в номере Кожемякина остаток отпуска, медленно самоисцеляясь и бормоча-беседуя в минуты синхронных просветлений о моральном императиве Канта.

Пить Васятка после травмы головы бросил, от одного вида емкостей с наклейками у него начинались жуткие боли-воспоминания и видения мексиканской фауны.

Уже дома,в России, Кожемякин не отказался выступить спонсором-инвестором, профинансировал танин стартап.

Ресторан ее, основанный на новой революционной концепции, назвали «Кто успел».

Платили в нем сразу и на входе. Дорого, но одиножды.

Блюда выбрасывались из кухонного оконца. Без разбора и финтимоний.

Налетай-успевай-забирай, кому интересно, если сильно голоден.

Кто успел – тот и съел.

Пока не напузишься.

Альфа-самцам забава нравилась, куч мал и стенок на стенку случалось каждый день по дюжине, пришлось даже учредить в ресторане постоянный пост полиции.

Который заодно и хранил оружие и патроны ресторанных патронов на время трапезы.

Васятка выступил в новом для него деле в роли менеджера.

Тем посетителям, которых безнадежно оттесняли от раздачи и кому не сулилось удачи в эволюционной толкотне, ни даже гуляшного кусочка, он лично подавал эксклюзивный экзотический деликатес, который готовил валютный повар, по древнемайскому рецепту, мясо для которого  поставлялось аж из Пуэртно-Рико.

Называлось блюдо - жаркое из игуаны.



Comments

Хохотала так, что прибежали домочадцы. Теперь хочется попробовать мясо игуаны.
спасибо, доброе слово и кошке приятно. мясо в Калифорнии какая-то фирма высылает по почте. у мистически настроенных народов оно считается афродизийкой
заказать, что ли? А вы в Мексике вашей его пробовали? Там подают игуан на завтрак? Съедобно ль сие?
нет, мексиканцы игуан не особо, в отличие, например, от Панамы, где это деликатес - и в юго-восточной азии очень уважают, на вкус, судя по отзывам, сладковатая курятина