Воспитание чувств в Нью-Йорке

- Ух, какие тут отличные конфеты дают! - счастливо пропищал динозавр Т-Рекс капитану Крюку. – А у нас в городке скукота – только «тутси роллс» можно разжиться...

Сема в своей деревне уже тоже пострадал от дешевых ирисок «тутси роллз», заполучив расстройство постыдных задач организма.

Но теперь он был в гостях у сестры.

Выкуркнув в окно из скромной обители уединения, Сема немедленно слил воду. Недавно застроенная холмистая поляна, на которой проживала его сестра с семьей, полыхала факелами фар. Зажиточный хутор подвергся наезду армии чужаков.

Боевая задача гостя Семы в праздник ужаса Халовин состояла в том, чтобы завальничать на порожке в длинноухой маске зайчика и упреждать звонки в дверь выдачей конфет попрошайкам.

Звонки в дверь неминуемо бы разбудили шестимесячную племянницу Мишелочку, будущую оперную диву огненного нрава с железнодорожной мощью голосовых связок.

Убаюкать эту Монсерат в памперсе было невозможно без часового благоговейного хоровода вокруг капиризули трех поколений семьи и кота Василиски (до роковой встречи с ветеринаром – Василия), титьки в луженой глотке и мерных покачиваний строгой амплитуды.

Сон у дивы экстрим-вокала был чуткий, настроение после неурочной пробудки - апокалиптическое, а феноменальный голос лишь приобретал новый многозвучный оттенок тембра, напоминавший предсмертный скрежет попавших на металл зубцов бензопилы «Дружба». Спать голосунья, проснувшись однажды, не желала больше никогда.

- Только по одной, гавроши! – шепотом зарычал зайка-Сема, обнаружив, что Т-Рекс и капитан Крюк опрокинули стоявшую на пороге тыковку-сумочку со сластями и теперь жадно пытались располовинить добычу.

Восстановив начинку тыковки, Сема опять убежал проклинать американские ириски.

А когда вернулся – тыковка была пуста.

Что за люди такие, возмутился Сема.

Поляна среднего класса, на которой проживала сестра, подобного санкюлотства себе не позволяла. Народ тут заселился трудоголиковый, куртуазный, с уважительным годовым доходом. Но вот бескультурной деревенской голоте окрестного графства явно ничего не стоило оседлать в Халовин свои замызганные Фордяры и начать мамаевские наезды за непоносными конфетами в зажиточные районы с целью мелкопакостной классовой мести.

Сема протряс заготовки и понял, что на весь праздник ужасов конфет уже не хватит.

Он временно посадил свояка Джонатана на порожек с остатками глюкозы, а сам поехал на дозакупки, шарахаясь от встречных колонн замызганных Фордов.

Вернувшись на пост, Сема вскоре снова убежал избавлять свой протравленный организм от ирисок.

Все-таки ненадежный из него получился часовой, да больше некого было выставить, Джонатан уминал в постельку старшую племянницу Семы, тоже не отличавшуюся шелковистостью голоса и характера.

Подозрительное шуршание и шепотки за окном заставили Сему спружинить с унитаза и застукать новых опорожнителей тыковки на горячем.

Выпотрошенная емкость валялась у ступеньки, конфеты из нее заполняли карманы и пакеты малолетнего чудовища, по маске которого струилась убедительная красная жижа, а также очаровательного скелета девчоночьего пола с новогоднимим огоньками вдоль главных костей.

- Всего же пять долларов мешок! – запристыживал Сема на ломаном, брайтоновском английском папашу монстров, типичное красношеее, то бишь пролетария red neck-а, реднека.  – А еще развитая нация, по другим континентам из крылатых дронов шмаляете, не стыдно? Ошалели с голодухи?

- Всего же пять долларов мешок! – презрительно-негодующе отозвалось красношеее, огибая ладонью окрестные мансандры и как бы намекая на богатство прорубленной в нью-джерсийском лесу поляны. – Не стыдно жмотиться?

- А ну ссыпай обратно, дикарье! – зашумел Сема во имя справедливости, стараясь не шуметь.

В ответ красношеее, как и следовало ожидать от представителя люмпен-слоев и носителя примитивных азов культуры, идентифицировал Сему с анальным отверстием осла (несмотря на семину маску зайки), а также энтузиастом эдиповых сношений с собственной мамой.

В присутствии детей Сема проявил редкий в себе буддизм, хотя руки сами тянулись к дрыну. Только едко озвучил, что марку и номер замызганного Форда красношееего он для полиции запомнил наизусть.

Тут бы конфликту тысячелетней индо-европейсктй культуры и уголовного люмпен-американского хамства и иссякнуть.

Тыковичные конфеты полетели Семе в заячьи уши, хотя и не все, пролетарские монголо-татары ретировались.

Довольный победой разумного, доброго, вечного, Сема присел на крыльцо.

Но вдруг услышал нарастающий хрюк чужого автомотора.

Фордярка красношееего, описывая ненужный, нарочитый пируэт, коварно вломилась в чахлый огородик сестры Семы и описала грубой лысой шиной по неприжившимся саженцам полукруг.

Якобы не рассчитав в темноте бордюрного масштабу. И даже отбросив шмяк влажной грязи Семе на неприкрытую маскозайкой скулу

Ярость хлынула Семе в виски. Укрепляя на бегу замученные штаны, он побежал к плотному лесу.

Дорога, ведушая вон из поляны, описывала неизбежную периметряную загогулину.

А если припустить наперерез по лесочку, то вполне успевалось вышастнуть на местную трассочку одновременно с покидавшим пенаты транспортным средством.

Только Сема чуть придержался на перекрестной конной тропе, выламывая долгожданный дрын.

Да еще и свалился в холодную яму.

Но все же успел вывалиться из царапучих зарослей как раз перед тупорылой мордой Фордяры.

- Смирно-о! – заорал Сема транспортному средству, рискуя жизнью ради выполнения нелегкой задачи по прививанию дремчему американскому пролетариату утонченности манер и деликатности поведения. – Вот вам наших конфет, дегустаторы! Учитесь культуре, сволочи!

И вшмякнул дрыном по притормозившему капоту.

Окошко водителя угрожающе расскипелось.

Убежившись, что из салона не выскочил ствол берданки, и вообще пока не стреляют, Сема упреждающе всунул дрын в салон и покрутил деревцом маненько.

Из окна с пулеметной руганью поймали кулаком его лицо.

Форд, кстати, кажется, оказался вовсе не длиношееего, но это уже не меняло принципиальности вопроса.

Увидев в отрезе лунного электричества корзину с конфетами, Сема вграбастнул руку в салон и схватил первый прилипший к пальцам шарик-леденец на палочке.

Стекло заскрипело, закрываясь, мотор взревел.

Чтобы не оказаться зажатым стеклом и не умереть, тащимым волоком по афальту где-то через милю другую, Сема выдернул конечность и от греха упал обратно в непроходимый кустарник.

Победоносное чувство свершенной справедливости и восстановленного равновесия мира пьянило его стеклянный ум.

- Будете знать, как воровать наши конфеты, быдлоброды! – заорал он вслед фордяре, уже и впопыхах, конечно, по-русски.

Сжимая в ладони трофейный леденец и чувствуя себя образцом-оплотом мировой  справедливости, Сема победно запроламывался обратно к сестриному дому.

На обратном пути он опять отсупился в яму, и от волнения, видимо, ненадолго успокоился головой о корень.

Нашли-подняли-отряхнули Сему гоблины и зомби на лошадях из соседнего тихого городка миллионеров. У них мимо сестриного дома как раз была проторена тропинка для галопов и рысей, вдоль которой и отдыхало семино тело.

- У вас очень оригинальный макияж на Халовин! – весело прокомменитровали конные ряженые в кромешной лесной тьме внешность Семы, разноображенную фингалом, царапинами от кустов и подтеками глинозема.

Даже утром родные племянницы не узнали дяди и потребовали стянуть прочь халовиновскую ужасалку.

- Да это же не маска, это и есть лицо! – с хохотом отмахнулся от дурочек Сема.

И хотел было угостить племянниц добытым в тяжком бою за гуманизм и мировую культуру сладким шариком на палочке из приблудной Фордяры.

Да, так ничего и не обнаружив в карманах, в итоге вспомнил, что трофейный леденец сожрала ночью во время его извлечения из ямы любопытная лошадь.