Воспитание чувств в Нью-Йорке

Когда говорят о великом русском писателе, бросающем рукопись в огонь, обычно имеют в виду жертвоприносительное начало классической русской литературы, Гоголя и второй том «Мертвых Душ».

Но картинка великого русского писателя с рукописью у огня с роковой симметричностью обозначает и завершение большого круга, описанного нашей классической словесностью.

Конец большой русской литературы случился так же, как и ее начало.

Великий русский писатель. Рукопись шедевра. Печка.

Только дело случилось почему-то в некстатной Америке.

Да и рукопись русского классика, тронутая огнем, оборачивалась великим англоязычным романом.

Все смешалось-спуталось в когда-то просторном и ясном доме русской литературы... 
 

Метида осталась в гостинице с уснувшей Принцессой Обезъянок.

Водитель отельного автобусика-шаттла, дедок за семьдесят, охотно экскурсоводил.

- Кто? – смутился он на мой вопрос. – Нет, в этой области я не знаток...

Он высадил нас с Магом посреди кампуса Корнельского университета.

- Кто-о? – переспросил первый попавшийся студент образованного вида. - Вон в том корпусе – информационный центр университета, там вам помогут...

- Как, вы говорите, имя этого писателя? – озадачились румяные студенты-объясняльщики за стойкой инфоцентра. – Минуточку...

Они пошушукались и зашарили в компьютере.

- Налево через здание, на втором этаже – кафедра английской литературы, - наконец пробурчали студиозы. – Там наверняка должны знать что-то про писателя, о котором вы спрашиваете!

Мы отправились по адресу.

- Ты, папа, с ума сошел с этим дядей! – с возмущением ныл Маг, воинственно размахивая руками. – Если я увижу этого дядю, я ему так дам по голове!

Коридоры храма науки по причине лета пустовали.

Кафедра английской литературы оказалась заперта.

- Не может быть, чтобы ничего не осталось... – потерянно бормотал я. – Это же было лучшее, что в этом здании произошло...

Край почти московских снегов, верхняя кромка штата Нью-Йорк, граничащая с Канадой, где унылые дороги оживляют лишь знаки «Осторожно, олень!» и «Осторожно, трактор!», стал сытной тюрьмой для странной русской пары.

Он не любил водить машину. Снег с авто по утрам разгребала тоже она.

Появлялись они в университете вместе. Профессор с гордой улыбкой представлял ее как свою ассистентку. Обычно она лишь сидела в первом ряду и слушала, изрека кивая. На его лекции по русской литератере записывалось, впрочем, лишь несколько человек. Так что занятия порой проводились дома, по-русски, за чаем.

Чего не скажешь о его лекциях по литературе Европы, особенно в конце его преподавательской карьеры.

На эти лекции набегало столько народу, что однажды жена профессора не смогла запарковаться поблизости. Пара была вынуждена идти пешком несколько кварталов к переполненному залу.

Только курс гитарного автора-певца Пита Сигера о фолк-музыке «бил» по популярности историю европейской литературы.

В которой лектор почему-то много времени уделял разбору творчества загадочного русского писателя Сирина.

Русский профессор, даже став популярным, оставался в университетских коридорах чужаком-чудаком, мало понимавшим в жизни кафедры, приходившим в моментальную ярость при любом, самом осторожном упоминании о так называемой советской литературе...

Наверное, он знал, что настоящая русская литература умерла.

А на ее могиле усердно топотало то, что стали называть литературой советской.

- Ну, вот же! Ну, наконец-то! – возликовал я, таращась на стены.

Из мемориальных стендов в коридорном вдруг становилось ясно, что в Америке Набоков - никакой не русский писатель. А самый что ни на есть свой, американский.

Лишь с туманной русской предысторией.

Во всяком случае, именно так выставлялось дело кафедрой английской литературы, оформившей, надо отдать должное, набоковский уголок.

Но стенды - это было еще полдела.

- Мой папа совсем с ума сошел с этим дядей! – пожаловался Маг улыбчивой даме, единственной живой душе пустующего второго этажа Голдвин Смит Холла.

Дама поняла меня с третьего раза.

А вот с Магом нашла общий язык сразу.

Английский.

- У-у, холодная водичка! – просиял Маг, проведя рекогносцировку комнатки, в которой мы заблокировали даму. – У-у, конфетки!

- Наливай! – разрешила дама. – Разворачивай фантик, если папа разрешит!

Имени писателя, о номере кабинета которого я спрашивал, она не переуточнила. Но в каком именно кабинете работал Набоков, не помнила.

Убедившись, что кафедра литературы закрыта, дама принялась рыскать по интернету.

- Двести семьдесят восемь, по коридору до конца и направо! – наконец победно объявила она.

У кабинета 278 в начале бокового коридора висела памятная доска.

Даме, служившей в большом коридоре, было до него не так уж далеко.

Теперь это был кабинет профессора английской литературы, который, судя по одной из публикаций, не был в особом восторге от нередких русских пришельцев.

Несколько раз незнакомые люди перед этими дверьми даже плакали, удивлялся профессор. Хотя теперь это обычный офис с белыми стенами, на которых стоят полки с моими книгами и висят мои картины.

Мы с Магом сели в угловом холле рядом с набоковским кабинетом досасывать конфетку.

Бабочкам тут было не место или не сезон. А вот шмелей – полным полно.

- Bumblebee! – в ужасе вопил Маг, отмахиваясь от черного жужжуна, привлеченного конфетной липкостью.

Я закрыл окно, выходившее на соседний университетский корпус и часовню.

Шмель продолжал упрямо биться о стекло.

И возле популярной университетской кофейни-бейгальной шмелей было так много, что голорукая студенточка, устав отмахиваться, оставила застольную компанию и побежала по заградительным тумбам прочь.

Я вдруг предположил-догадался, как и почему в набоковском воображении сгустилась Лолита.

В северной, утопленной в лесах нью-йоркской деревне, приютившей Корнельский университет, попросту не водилось красивых студенток.

Даже сейчас. И это несмотря на откровенное лето и полувековую эмансипацию. Что уж говорить о сороковых-пятидесятых, о тяжелых черных зимах... Студенток в одном из престижнейших университетов страны тогда вообще было мало. А уж симпатяшек из синих чулков наскребалось и вовсе ничего.

И вот от этой тяги-тоски по лукавому смеху, по румяным щечкам и порочным глазкам, от монотонной, из года в год, академической солдатчины, от запретной тяги к девичьему восторгу-почитанию, от разлитой вокруг нектарно-шмелиной истомы и родилась нимфа -не запретного для профессора юнозрелого возраста, а совсем еще девочка...

Я вздогнул от легких ударов о стекло.

Это Маг дразнил сердитых шмелей через витрину полусъеденной шоколадной мышью.

Наутро я привез к Голдвин Смит Холл и Метиду с Принцессой Обезъянок.

- Опять к этому дяде? – ужаснулся Маг, уже с какой-то затаенной мыслью. – И ты, мама, по нему с ума сошла? Ну, что же он сделал такого? Хоть игра на компьютере есть по его книжке?

Дверь напротив набоковского кабинета была распахнута. В супротивной комнатке за круглым столиком совещались-бубнили пять бородачей.

При нашем появлении важные профессора-словесники недовольно пресеклись.

И продолжать междособойчик им при нас в коридоре не хотелось, и выдавливать нас прочь молчанием было не очень вежливо.

- Может, их спросить? – простодушно прошептала Метида. – Попросить открыть?

Профессора, яростные бородатые мальчики, ревниво косились на набоковскую дверь, выжидательно – на нас.

Принцесса Обезъянок прощально помахала им ручкой.

- Водичка! – метнулся на обратном коридорном пути в знакомую комнату Маг. - Конфетки!

Наша вчерашняя улыбчивая знакомая уже не улыбалась.

- Теперь вот всю семью привез показать памятные стены, - покаялся я. – Вы уж простите нас, скифов...

Маг деловито наполнял пластиковый стакан ледяной водой.

- Ой, нашу машину утаскивают! – вскрикнула, поглядев в торцевое окно, Метида. – Говорила я тебе, там нельзя парковаться!

Мы побежали спасать транспортное средство.

За одинадцать лет они сменили в крошечном университетском городке восемь адресов, ни один из которых не стал, да и не мог стать, домом.

Но один адрес оказался особенным.

На дороге к нему, посреди крутого спуска и в общем-то какого-никакого города Итаки, нам наперерез выбежали два игривых олененка.

- А-а! – завопили мы.

Олененки потыкались друг в друга на дороге – и, неловко подпрыгивая задками, успотыкались на лужайку ближайшего дома.

На следующем перекрестке, в полном соответствии со знаковой палитрой местности, в нас чуть не врезался шальной трактор.

Дом по адресу E. Seneca 802 оказался угловым, да еще и на крутом спуске, да еще и оранжево-коричневым.

Набоковы жили на первом этаже, постоянно жаловались на шумных соседей сверху.

Стояло лето 1950-го года, наверное, такое же шмелиное.

В один из душных дней разъяренный Набоков вдруг выбежал во двор.

Эта минута оказалась решающей в истории двух литератур – русской и американской.

Это была минута дна, отчаяния, ада.

Все сошлось воедино – или разладилось без надежды? Тоска по погибшему раю, каким когда-то была его Россия, отчаяние из-за безденежья и поденщины, тюремной зависимости от университетской зарплаты, отсутствия признания его литературного гения, замкнутости нелепых окрестных гор, удушливой плоскоты американского пейзажа и культуры... Отвращение к себе, ничего в практическом мире к пятидесяти годам не достигшему, вдруг скатившемуся с парнасских высот до поп-арта, до порно, до дурнотного замысла о порочной, запретной, извращенческой тяге профессора литературы к нимфетке...

В руках у Набокова была черновая рукопись романа «Лолита».

Роман не ладился, буксовал, ужасал самого автора.

Перед Набоковым кособочилась печка для сжигания листьев и мусора.

Постыдные желания и странность задачи казались непосильными, ненужными.

«Лолита» полетела в огонь, страница за страницей.

К счастью, выбег мужа заметила Вера Набокова.

Она выскочила следом, вытащила «Лолиту» из огня, успокоила мужа.

Уже ради одного этого, ради того, чтобы рядом в нужную минуту оказалась спасительница главной рукописи, Гоголю следовало бы жениться.

Момент падения, отчаяния, низшей точки падения и самопрезрения обернулся моментом триумфа, о котором даже не мечталось.

Вечером, на тихую голову, Вера переубедила Набокова продолжить работу над романом. Она увидела в замысле Лолите не то, что отпугивало, а то, что очаровывало.

Так что посвятил жене спасенную ей книгу Набоков далеко не из-за старомодной галантности...

- Это дядин домик? – обреченно взвыл Маг. – Если он сейчас выйдет, я ему точно так дам голове!

В руках его все еще был пластиковый стаканчик из набоковского коридора.

- Пей корнельскую водичку, деточка, - вздохнула Метида. - Может, поумнеешь...

Я выскочил из машины. Обспешил дом, зашел в открытый с угла развороченный ремонтом двор.

Печка, казалось, так и стояла в дальнем углу.

Вот тут-то все и произошло.

В неприметном, плоском и унылом американском дворе, на склоне тенистой улицы подле университетского городка.

Здесь завершился большой круг великой русской литературы.

Толстой-Чехов-Бунин-Набоков. Стремительная дуга одновременно и с вершины, и на вершину.

Ничего больше и дальше уже толком не случилось.

Были осколки-остатки, была странная эстафетная палочка, последнее дыхание, словно переданное «Лолитой» литературе американской.

Да и советская литература продолжает жить и здравствовать, пусть и потеряв свое название.

Но русская литература исчезла именно здесь, загадочной и соблазнительной Лолитой...

Я от волнения даже сначала не сообразил, что означала табличка, воткнутая в землю у набоковского крыльца.

Почудилась сначала какая-то пыльца, что-то цветочно-бабочковое.

Лишь когда мы выехали из Итаки, я расчухался и удивился жестокой иронии случайных, надо полагать, совпадений.

Дом, где закончилась великая русская литература, не остался без таблички.

Правда, увы, не мемориальной.

Вход в дом Набокова, сына убитого фанатом политика, этого подраненного последнего гения русской литературы, всю жизнь бежавшего от пошлости мира и уж тем более политики, предваряла табличка «Polling Place».

«Избирательный участок».