Воспитание чувств в Нью-Йорке

В резкую, хамскую  июньскую жару Сему обидели дважды и подряд.

Первый раз – когда он прилег с охлажденным пивом Гиннес (которое, как известно, является также автором книги одноименных дурацких рекордов) на законно проплаченном береговом топчане поселкового бассейна с целью культурно отдохнуть и пощекотать смысл жизни.

Так себе пивко оказалось, тяжеловато-темновато.

Да еще и в разгар одновременного охлаждения организма и дегустации напитка (важных процессов, которые могли привести Сему к новым горизонтам бытия и сознания, от которых мыслящий тростник нельзя отвлекать всякой там глорией мунди) Семе закрыл солнце глупым вопросом вьюноша в алых трусах спасателя:

- Это у вас что?

Спрашивается, для того ли человек прошел муки иммиграции, английской грамматики и подделки трудового стажа, чтобы в тот самый момент, когда наконец – так нет, вот на тебе?

Сема неторопливо додул книжно-рекордное пиво, освободил свой внушительный по объему и весу организм от лишнего воздуха путем срыга, и лениво махнул пальцами золотушному комсомольцу в направлении «отвали, моя черешня»:

- А это у меня - ничего...

Жизнь в нью-джерсийской деревне полна осознанной необходимости. Это в Нью-Йорке ты живешь свободным воробушком, до которого никому дела нет. А в деревне на тебя от скуки и мелкости быта все время пялятся. Особенно если ты из Раши и понимаешь свободу с европейским, а порой и азиатским охватом смысла, то есть несколько шире, чем протестантские селяне. 

Свобода рабов исполнять приказы-предписания – это, например, разве свобода? Если шаг влево-вправо – расстрел-концларгерь или хотя бы даже спасатель в алых трусах, то где же тут демократия и права личности, которая в меньшенстве?

Уплатил Сеня за абонемент в нью-джерскийскую лужу хлорки 275 долларов с полным правом захода и укупа после пяти вечера. Так что же теперь и отдохнуть нельзя душой за свои деньги?

- Я полицию позову! – занервничал прыщавый.

- Ну, зови... – разрешил Сема, отчпокивая вторую бутылку.

К тому времени, когда и если, рассчитал Сема, наличие пива можно будет доказать только путем вскрытия самого Семы.

- Правила пользования муниципальным бассейном запрещают употребление спиртных напитков! – сфальцетил церберок – и уплелся не сводить с Семы гневных глаз.

А Сема уже и напивился, не больно-то и хотелось усугублять.

Свой стратегический промах он исправил на следующий вечер, залив после работы охлажденное пиво Бад Лайт в бутылки из-под экологически правильного чая Снэпл.

Русская смекалка сработала, как швейцарские часы.

Ну, пенится у человека чай, сложно воняет и трудно пьется из соломинки, порой вызывая закашливание – так, может, чай просто забродил на жаре...

Комсомолец строил Семиным чайным бутылкам страшные глаза, кряхтел-покашливал и ошивался, громко шмыгая носом. Но кроме ответных кряхтов-кашлей напуганных свиных гриппом отдыхающих ничего не добился.

Сема вообще-то человек эксклюзивного нрава, постельного клопа лишний раз не раздавит, и вообще про западную культуру все понимает. Хотя правила тихой и приличной жизни в нью-джерсийском пригороде Нью-Йорка, куда завела и бросила его на свой же произвол кривая судьбы, ему давно уже поперек трахеи.

Но с волками американскими жить – овцой нерусской притворяться.

Так что в бутылку Сема не полезет, даже опорожнив бутылку-другую.

Однако есть же и святое.

Второй раз Сему обидели, когда наследник и исчадие его, Мэфью-Матюшечка, пошел прогуляться вдоль взрослого бассейна и замер хохотать на то, как Сема изображал кита, который в свою очередь пытался изобразить в водах танец маленьких лебедей.

Ребенок себе ухахатывался в памперсы, когда все тот же алый антиалкогольный спасатель приблизился и испоганил тихое семейное счастье:

- А ваш ребенок туалетно-тренированный?

И сам же ответил-приговорил:

- Судя по наличию памперсов – нет, не тренированный. Значит, стоять ему здесь, у взрослой воды, угрожая ее невольным загрязнением, нельзя. Пусть проследует в обратно в детский лягушатник, где казусы детской выделительной системы предусмотрены и огорожены от взрослого отдыха!

А Мэфью, надо сказать, по причине домашнего возраста тоже приучен к более широкому понятие свободы, нежели американские сверстники.

Поэтому на неохотное приглашение Семы вернуться в места памперсового заточения он устроил рев, вой, и оторванные годы.

За что же, спрашивается, боролись, за детские слезы?

Сема, когда становится бешеный от детского горя, заметно тишеет и задумчевеет. Вот и теперь, презрев умолы жены Таси пойти домой, включить плоско-настенный телеящик, который теперь теледоска, и наслаждаться новым цифровым сигналом взамен аналогового, Сема кротко побродил по территории бассейна, и заново внимательно изучил правила на стене.

Потом долго раздумывал возле упругой доски-трамплина, выдающейся на две трети к водной глади с целью подпрыга и ныряния.

Потом осторожно зацыпочковал на доску, покачался-пооглядывался.

Сема, надо сказать, до этого судьбоносного момента был тот еще нырун, то есть - никакой.

Но ярость душила, и Сема бесстрашно прыгнул бегемотом в правильное нью-джерскийское болото.

Вошел не ласточкой и поднял, куда деваться, тучу брызгов и шума.

Народ заотодвигался.

Сема покачался-прыгнул еще раз. И еще. И еще.

- У вас все в порядке? – подбежал комсомолец после примерно десятого прыжка.

- В правилах есть ограничение на количество нырков? – заорал вопросом на вопрос Сема. И сам же ответил: - Нету!

Где-то на двадцатом прыжке народ, тот, что остался, начал похохатывать.

На тридцатом – аплодировать и подбадривать Сему дружественным свистом.

А на сорок втором прыжке Сема наконец сломал трамплин в том месте, где заранее высмотрел трещину.
И ушел домой счастливый.